Замартынье, где расположен колхоз «Свободный сокол», — обычное село, почти ничем не отличающееся от других селений Липецкой области. Те же в нем кривые улицы, такие же избы, такие же надворные постройки из самана. И колхоз тут — самый обыкновенный, рядовой...
Но в этом, внешне ничем не примечательном селении за последние годы произошли разительные перемены. О них я и хочу рассказать.
Может, и не стоило бы удивляться той атмосфере дружного и ладного труда, в которую я попал в Замартынье: осенью в колхозной деревне всегда много работы. Но в эти дни люди работали особенно споро.
— Нас будто на высокую гору подняли, — сказал мне пожилой колхозник, с которым мы разговорились по пути в контору. — С нее, с горы-то, куда видней, чем с порога избы! А когда видишь, куда идти, так и ноги ходчей движутся.
Человек всегда, конечно, живет, несколько заглядывая вперед. Летом крестьянин думает о зиме, в ноябре его беспокоит — какова-то будет весна. Сейчас думы колхозника уже не ограничиваются поговоркой «готовь летом саци», уже не вмещаются в рамки одного года: он мыслит масштабами, по меньшей мере, пятилетия. Широкие перспективы открылись перед колхозами. Круг интересов деревни стал неизмеримо больше, чем он был еще несколько лет назад.
Председатель колхоза Фрол Андрианович Коротков, — крепкий, чисто выбритый мужчина лет сорока, — когда мы познакомились, сказал:
— Приходите вечерком на заседание сельского исполкома. Там, думаю, будет кое-что и для вас интересное. Обязательно приходите.
* * *
К восьми часам в помещении сельсовета стало тесно. При скудном свете маленькой лампочки в глубине комнаты можно было различить и окладистые бороды стариков, и женщин в пестрых ситцевых платках, и лихо заломленные кепки парней. Группа любопытных мальчишек пыталась разместиться на полу, но была изгнана суровой сторожихой.
— Ну что ж, начнем, товарищи! — сказал председатель сельсовета Кузьмин — Повестка дня у нас сегодня небольшая — часа на полтора.
Оказалось, однако, что вопросов для обсуждения накопилось немало...
Много интересных выводов можно было сделать из того, что я услышал на заседании. Взять хотя бы вопрос о картофеле, который стоял первым в повестке дня. В связи с тем, что заготовительские цены ныне значительно повышены, мой расчет колхознику все излишки картофеля и овощей продать с осени что бы не возиться с хранением, при котором потери неизбежны. У многих картофеля наберется до тонны, а то и больше. Доход от продажи его государству составит хорошую прибавку к бюджету крестьянской семьи.
Неудивительно, что у закупочных пунктов (их теперь уже не один, как было прежде, а несколько) стали образовываться очереди. И Замартынский исполком решает: открыть еще два закупочных пункта.
Когда зашел разговор о посадках: домовых деревьев, председатель сельсовета предложил завезти из питомника полторы-две тысячи саженцев.
— Мало, Никанор Трофимович, — сказал председатель колхоза Коротков. — В прошлом году пять тысяч взяли.
— Вот я и считаю, что потребность отчасти удовлетворена.
— Какое там! — послышалось из глубины комнаты. — Пиши шесть тысяч. Яблони нужны, и вишни, и груши.
— И что только делается нынче!— сказал мне старик-колхозник, сидевший рядом. — Каждый хочет иметь у себя сад. На каждом клочке земли сажают!
Сады, сады! Как они украшают землю и как любит их русский человек!
Липецкая область когда-то славилась своими садами. Помню, ребятишками мы, бывало, помогали родителям сажать молодые яблони, делать прививки, ухаживать за саженцами — поливать их в засуху, обрезать сухие ветки, зимой окучивать снегом, в поздние апрельские заморозки обкуривать дымом. С малолетства приучали нас любить и беречь каждую веточку, которая сгибалась под тяжестью наливных плодов.
После гражданской и особенно после Отечественной войны сады в липецких деревнях заметно поредели. Да и не только в липецких. Ошибки в налоговой политике, вели к тому, что подчас и последние уцелевшие яблони шли под топор.
Теперь картина резко изменилась — Она благоприятствуют развитию садоводства. Садами обзаводятся все: и колхозные школы, и сельские учреждения, и колхозники, и служащие.
Но это только одна сторона дела. Есть и другая сторона — не менее важная. Каких-четыре или пять лет назад, когда норма трудодня не удовлетворяла потребностей колхозника, он покрывал недостатки в хозяйстве за счет своего приусадебного участка. На нем он сеял узкие полоски ржи, пшеницы, проса, сажал картошку, а уж под огородные культуры, а тем более под сад и ягодник на участке всегда оставалось мест. Теперь в «Свободном соколе» аванс на свои трудодни колхозника получают помесячно — и деньгами и хлебом. Кое-кто уже отказываются от ежемесячной выписки хлеба: не съеден еще хлеб, полученный в прошлые месяцы, пусть лежит в колхозных закромах — дома его подчас и хранить негде. На приусадебном же участке почти у каждого домa тянутся вверх молодые яблоньки и вишни растут крыжовник и малина...
Между тем заседание исполкома шло cвоим чередом, и каждый новый вопрос наводил на серьезные размышления, по-новому раскрывал облик сегодняшнего села. Речь шла уже не о картофеле и не о сажанцах. Хозяйство артели круто пошло в гору, стало обнаруживаться, как росли потребности колхозников, как во всем — за что ни возьмись — перестал удовлетворять их прежний уровень жизни. Пожалуй, самые горячие споры завязались, исполкоме вокруг вопроса о подписке на газеты и журналы.
Село выписывает больше чем по сотне экземпляров областной и районной газет, двадцать пять экземпляров «Правды». Выписывают также «Известия», «Комсомольскую
правду» и другие газеты — не помню уж по скольку экземпляров именно. А вот журналов совсем мало попадает в Замартынье: два «Крокодила» да два «Огонька»! Обижены и юные замартьновцы - приходит только два экземпляра детского издания «Веселые картинки».
Какой шум поднялся, когда начальник почты, сделав сообщение, сел на место! Можно было подумать, будто он — единственный виновник того, что Замартынье получает мало центральных газет и журналов. Между тем, лимит на подписку ему дают из района, а район, в свою очередь, получает этот пресловутый лимит из Липецка. Слушая обиды людей, я думал о том, что давно уже надо было бы навести настоящий порядок в деле подписки на газеты и журналы. И не пора ли смелее идти по пути определения тиражей фактическим спросом на то или иное издание?
На том же заседании исполкома депутаты обсуждали план работы клуба. Крепко досталось заведующему клубом Петрову за то, что плохо работают кружки, мало бывает лекций и бесед.
Когда Кузьмин закрыл наконец заседание, ходики показывали двенадцатый час.
— Вот тебе и «на час-полтора», — смеясь, сказал мой сосед, поднимаясь со скамейки.
* * *
На следующий день я проснулся, когда за окнами только еще занимался рассвет. Неторопливо одеваясь, я прислушивался, ожидая «первого звонка» — удара железным прутом по рельсу, подвешенному где-нибудь в центре села. Но вот моя хозяйка Анна Александровна и завтрак поставила на стол, и за окнами совсем посветлело, а «звонка» все не было.
«Что бы это такое значило? Неужели у них так поздно дают наряды?» — подумал я и обрзтился за разъяснениями к хозяйке.
— Какой там звонок! — ответила старушка. — В нашем колхозе давно о нем забыли. Да и рельс-то, наверно, ребятишки уволокли, когда лом собирали. Теперь все сами выходят, без напоминания.
И верно, когда я шел на центральную усадьбу, все уже были на работе.
На просторной и ровной площади, где находятся скотные дворы, у большого строения хлопотали строители. Одни снимали деревянную опалубку со стен, другие ставили стропила. Здесь будет новый коровник на 200 коров. Рядом стоит таких же размеров свинарник, построенный года два назад.
Недалеко от стройки, прямо на открытом воздухе, две колхозницы готовили обед. На врытых в землю столбах с железной перекладиной висели два больших котла. В одном из них шумно клокотали щи, в другом прела гречневая каша. В свежем осеннем воздухе особенно вкусно пахло горячим мясом, разварной капустой, коровьим маслом.
— Это для кого же? — спросил я пожилую стряпуху.
— Обед нашим свекольницам, пускай погреются горячими щами да кашей. А здесь — строителей кормим.
Из кузницы доносилась дробь молотков, перекрываемая редким уханием тяжелого молота. Равномерно гудела крупорушка. Визжала пилорама, из-под которой вываливались пахнущие смолой сосновые доски. Столяры вязали оконные рамы.
— У нас тут промышленный городок, — не без гордости заметил Фрол Андрианович. выходя из гаража и здороваясь. — Ну, а теперь — в поле, в поле!
И вот мы едем ровными грейдерными дорогами по бескрайним полям колхоза, расчерченным на квадраты. Ярко-зеленые озими сменяются иссиня-черной зябью, за ней идут обширные полосы, покрытые бурой стерней. Но поля то и дело пересекаются глубокими оврагами. Много их в Липецкой области.
— Вот наша беда, — Коротков обвел рукой один из буераков, по которому, неловко переваливаясь, проходила наша «победа».
— А разве нельзя задержать распространение оврагов? Облесить их, что ли?
— Можно, конечно. Но все это требует и времени, и рабочих рук, и денежных затрат. И даже не только в этом дело! Конечно, овраги — зло, но ведь это у нас и места для выпаса скота. Кукурузы надо больше сеять, травосеяние развивать, тогда вопрос с кормами будет полностью разрешен. Тогда и против оврагов смелее можно будет действовать. Зашумят там рощи, пруды появятся. Вот посмотрите на ту рощицу, — узнаете ли вы в ней овраг, размытый дождями? Это мы лет восемь назад посадили.
В стороне белел чудесный березнячок, занимавший гектаров шесть.
Машина бежит все дальше и дальше. Села уже не видно — оно скрылось за дальним пригорком.
— Далеко мы забрались от нашего Замартынья,—задумчиво произносит Коротков. — И еще столько же проедем, а все будут наши поля.
— Сколько же всей земли в колхозе? — спросил я.
— Да без малого семь тысяч гектаров.
Коротков рассказывает, как используются эти земли, что давали они колхозу в прошлом и что дают сейчас.
— Теперь колхоз сам решает, что выгодней сеять ему на своих полях, — говорит Коротков. — Руки у него развязаны. А то раньше, бывало, пришлют из района план, — чего там только нет! Нас не спрашивали — выгодно или нет нам сеять, скажем, овес. Ну и сеяли, и помногу, а осенью еле-еле собирали семена. Теперь мы эти земли заняли под кукурузу. И вот что получается: коров у нас стало в два раза больше, овец — в четыре раза, свиней — 3 шесть раз. Кормов на всех хватает. А как поднялась продуктивность скота! За девять минувших месяцев наши доярки надоили по две тысячи семьсот килограммов молока от каждой коровы. И еще недовольны, — говорят, мало! А давно ли семьсот литров считалось нормой!
— Или вот та же свекла, — продолжал он. — Раньше мы еесовсем не сеяли. В позапрошлом году мы отвели ей пятьдесят гектаров, осенью видим — выгодная
культура. На следующий год площадь под свеклу удвоили, а в нынешнем pазмахнулись — посеяли триста гектаров. И не ошиблись. Вот она, матушка!
Прямо перед нами простирались свекловичные поля, на которых шла уборка. У горок свеклы работали колхозницы одетые по-зимнему. В стороне тлел костер.
— Как дела? — спросил председатель
— Да вот свекла что-то идет плохо — отозвалась пожилая женщина.
— Это как понимать?
— Отстает от нас комбайн, спроси вот у него, — она ткнула пальцем в сторону тракториста, — сколько раз за день останавливается машина из-за поломок. А мы — сиди и жди, пока комбайн свкелы накопает.
Женщины разговаривали с предоседателем, а сами проворно работали: движением острого ножа срезали ботву, затем быстро счищали со свеклы землю и мелкие, похожие на волоски, корешки. Свекла была крупной, одна к одной. Молодая женщина отсекла кусочек, очистила его и дала мне.
— Вот он, наш сахарок!
Я разгрыз кусочек, и во рту стало сладко.
У Короткова завязался ожиаленный разговор со свекловодами. Кто-то спрашивал когда будут выплачены деньги за картофель и молоко: заготовительные opганизации Трубетчинского района задолжали колхозникам Замартынья свыше 600 тысяч рублей.
Коротков оказывался подчас в затруднительном положении, ему кое-кто задавал вопросы, решение которых зависело не от него. И все же Фрол Андрианович как-то удивительно быстро умел находить нужный тон. Серьезное у него перемешивалось с шуткой, но острых углов он не обходил.
Держа в руках чуть-чуть почерневшую с одной сторюны свеклу, Коротков спросил:
— А это откуда?
— Морозцем вчера ночью обожго! — ответила одна из женщин.
— Вижу, что обожгло. А как она попала в общую кучу?
— Да кто ее увидит, Фрол Андрианович. Подумаешь, одна-две свеклины пррскочит на завод... Ведь за это сортность не снизят, — сказала все та же женщина. |
Коротков сразу посерьезнел.
— А вот это уже не дело, товарищи. Кого обманываем? А? Свое государство. Тут два-три мороженых корня, да там три-четыре, глядишь, их и наберется. Надо так работать, чтобы и нам было хорошо и государству не в убыток!
— Да я ведь это так, в шутку, — Оправдывалась женщина.
— Шутки разные бывают, — замел Коротков. — Одни на пользу, другие во вред.
— Правильно, правильно, — заговорили в один голос женщины, осуждающе глдя на свою попавшую впросак подругу.
Когда мы попрощались со звеном, Коротков сказал мне:
— А вообще-то они у нас — героини. Действительно, вся тяжесть работ по уборке свеклы падала на женщин. Они уходили из дому задолго до рассвета и возвращались в 9—10 часов вечера. Никто не стучал им в окна изб, никто не напоминал, что пора выходить в поле. Стоял ноябрь и каждый день могли начаться холодные дожди, мог пойти снег. И у всех одна мысль: убрать и свезти свеклу, до последнего корня.
***
На участке молодежного звена Шуры Карлиной все поле было уже черным, а кое-где зеленела ботва, — видимо, не успели собрать и свезти к силосным ямам. Девушки заканчивали обработку последних кучек. Вся свекла была сложена в бурты и слегка присыпана землей илинакрыта ботвой от заморозков. По полю виднелись следы тяжелых автомашин, на которыx свеклу вывозили на завод.
К нам подошла миловидная девушка в клетчатом платке, ватной куртке и резиновых ботиках.
— Ну что, Александра Никитична, — улыбаясь, обратился к ней Коротков, — Порадуешь?
— Все закончили, — приветливо скалa она.
— И по скольку вышло на круг?
— По двести пятьдесят центнеров на восьми гектарах, — ответила девушка.
— Молодцы, девчата! — похвалил Фрол Андрианович. — Я знал, что вы не подведете.
В звене у Шуры Карлиной тринадцать девушек. Сама Шура, пожалуй, моложе всех. Она выглядит совсем еще девочкой, хотя держится серьезно, строго посматрива я на своих не в меру оживленных подруг.
— Да что ж вам сказать? — отвечала онa на мои расспросы, теребя в руках концы клетчатого платка. — Ну, работали, все. Конечно, много с ней хлопот, со свеклой. И за посевом следили, и прореживали всходы, и пололи три раза, — Всё вот этими руками, — показала девушка на свои припухлые ладони. — Я второй год на свекле. Девчата у меня все дружные, заботливые, одна перед другой стараются.
— Вот послушайте, девушки, что вы заработали, — сказал Коротков, заглядывая в блокнот. — В конце года ваше звено получит 14610 рублей деньгами. Это только за свеклу, не считая других работ. Кроме того вам причитается около двенадцати центнеров сахару, почти по центнеру на человека. Это — по вашему звену. А теперь прикинем в масштабах всего колхоза. Нынче мы рассчитываем получить дохода от всех отраслей хозяйства около двух с половиной миллионов рублей. Из них — миллион шестьсот тысяч рублей даст только свекла. А в позапрошлом году весь доход колхоза составлял что-то около восьмисот тысяч. Так, как она, по-вашему, выгодная культура — свекла?
— Еще бы, конечно! — в один голос заговорили девушки. — Только уж вы, пожалуйста, Фрол Андрианович, не разлучайте нас, оставьте звено как оно есть. Свыклись мы, сработались. И в поле все вместе, и в кино вместе, и на танцы — всем звеном.
— Правильно, согласен. Одного боюсь, — улыбнулся Фрол Андрианович, — как бы вы сами не разбежались. Смотрите, сколько женихов стало в селе! Кто из города вернулся, кто пришел из армци...
— Что вы, что вы! — замахали руками девчата.
— Ну ладно, ладно, — сказал председатель, — пуще всего берегите звеньевую!
* * *
В чисто выбеленный просторный кабинет председателя входит пара — муж и жена. Оба средних лет, судя по одежде — горожане.
Мужчина кладет на стол председателя какую-то бумажку и отходит в сторону. Председатель читает.
— Ну что ж, в колхоз к нам захотели? Милости просим, мы хорошим людям никогда не отказываем. Где до этого были?
Женщина говорит:
— Я-то здешняя, замартыновская. Вышла за него замуж, жили по городам, он у меня столяр хороший. А теперь вот потянуло к родным местам.
— В добрый час! — сказал Фрол Андрианович. — Обсудим ваше заявление. А пока начинайте работать. Столяры нам нужны до зарезу. Вот примем вас в колхоз, дадим приусадебный участок, поможем построиться, обзавестись коровой и овечками.
Так колхоз «Свободный сокол» увеличился еще на одну семью — семью Мишиных.
В колхоз охотно идут теперь из города потому, что труд там хорошо вознаградится. Результаты добросовестного труда колхозники видят уже задолго до того, как кончится сельскохозяйственный год и будут подсчитаны и распределены все доходы.
И в «Свободном соколе» и в других колхозах, в которых мне довелось побывать осенью 1957 года, сейчас наблюдается прилив людей из города, из армии.
Сельская молодежь, окончившая школу, тоже теперь не спешит покинуть родное село и осесть где-нибудь в городе. Маруся Томилина кончила десятилетку в Трубетчине в позапрошлом году. Она приехала в Замартынье и пошла вначале в свинарки, а потом попросилась в комплексное свекловодческое звено. Недавно комсомольцы избрали ее членом комитета. В один год с ней кончила десять классов Аня Пушилина. Она тоже работает на свекле, а зимой заведует красным уголком.
Все эти факты радуют: есть кому работать в колхозе!
После тесных деревенских изб новый дом Ивана Яковлевича Гущина кажется необычайно просторным и светлым. Дом — кирпичный, крытый шифером, с тремя окнами на улицу, с ровным и чистым, пока еще некрашеным полом, с печкой, сложенной не в углу, а так, что между нею и стеной остается свободный промежуток — как бы маленькая кухонька. Строился дом по типовому проекту и для небольшой семьи он очень удобен. Правда, семья у Ивана Яковлевича не так уж мала: он сам, жена и трое ребятишек. Но после той избушки, в которую Гущин несколько лет назад вернулся из армии, этот дом кажется семье хоромами.
— Сил, конечно, он много отнял у нас, — рассказывает хозяйка. — Но зато теперь мы живем по-людски. Вы думаете, легко это все было раздобыть — и кирпич, и шифер, и лес? Две тысячи яиц я сдала, чтобы получить в районе шифер на крышу. Но, конечно, без помощи колхоза все равно не обойтись бы.
Счастливыми глазами хозяйка оглядывает горницу:
— Голо у нас еще пока, мебели, видите, почти нет. Ну да все это будет. И кровать хорошая будет, и диван, и стулья, и стол большой — всем обзаведемся. Заработаем. Вот немножко подрастет мой маленький, и опять пойду в бригаду.
Семья Гущиных — одна из многих в Замартынье, справивших новоселье. Такого строительства, как сейчас, колхозная деревня, пожалуй, еще не знала! Идешь по улицам села и на каждом шагу видишь то готовый дом из кирпича или шлака, то до половины доведенную кладку, а то еще только один фундамент, выложенный из местного желтоватого камня. Те, у кого крепки отцовские кирпичные избы, пристраивают к ним какую-нибудь клеть или летнюю половину. Ставятся новые надворные постройки.
Возводит новый кирпичный дом Елена Дмитриевна Шуваева — одна из лучших доярок колхоза.
Строят дома и колхозный кузнец Яков Тимофеевич Пупынин и член свекловодческого звена Наталья Ефимовна Яковлева.
Колхоз дал материал на строительство дома комсомольцу Ивану Короткову, и скоро он сам, его мать и младший братишка будут справлять новоселье. А там, глядишь, недалек день, когда в новый дом войдет и молодая хозяйка.
Фрол Андрианович рассказывает мне о том, что будет сделано в колхозе в ближайшие годы. На выгоне, который тянется от села к центральной усадьбе, вырастет новая улица из двадцати домов.
— Первые пять домов начнем строить в пятьдесят восьмом году, — говорит Коротков.
Новая улица обсажена деревцами, на ней прокладывается водопровод. Дома будет строить колхоз. Их передадут тем, кто работает в животноводстве,
чтобы было недалеко ходить на скотные дворы. Выплачивать за дом и надворные постройки колхозники будут в рассрочку.
Жилые дома — это только часть строительной программы колхоза. А сколько будет возводиться общественных зданий, не говоря уже о всяких хозяйственных постройках!
— Клуб — раз, — пригнул палец Коротков, — новый родильный дом — два, дом для престарелых колхозников и школа-десятилетка — четыре, баня — пять, магазин — шесть!
Выполнить эту программу не трудно. Трудно достать кирпич, лес, шифер — это отпускается по нарядам и иногда приходится долго ожидать. И особенно плохо с кирпичом — кирпичных заводов в Липецкой области крайне мало. Колхоз «Свободный сокол» решил сам делать кирпичи. Недалеко от села находятся залежи глины.
Но не только о строительстве думают колхозники Замартынья. На очереди и другие вопросы сельской жизни. Хорошо, что почти на каждой усадьбе появились молодые сады. Но все-таки подчас еще улицы села выглядят унылыми, неуютными. Совсем другой вид у деревни, когда она окружена зеленью.И комсомольцы решили сделать родное село красивым, благоустроив его. Их поддержала вся молодежь. На улицах села и вдоль дорог недавно высадили сотни молодых тополей. Зеленым кольцом охватывает Замартынье колхозный сад. Сейчас он занимает 68 гектар и посадки в нем продолжаются. У центральной усадьбы несколько лет назад заложен парк, он хорошо разросся. Проложены аллеи, поставлены скамейки, разбит цветник.
Раньше у многих колхозников «Свободного сокола» в домах горело электричество. После объединения с соседними колхозами жилые дома пришлось отключить от электросети: мощности тридцати киловаттной станции едва хватает на нужды многочисленных предприятий, скотных дворов, общественных зданий. Все село опять перешло на керосиновые лампы.
— Стыдно сказать: в других делах вперед, а тут вспять подвинулись, — говорит Коротков.
Нужна электростанция большей и мощности. Может быть, целесообразно было на паях с соседями построить межколхозную электростанцию? Или дать дополнительную нагрузку реке Мартынчик, которая пока что вертит лишь жернова ветряной мельницы? Выход во всяком случае уже давно можно было бы найти, но только у районных и областных организаций этого, как говорится, руки не доходят.
А колхозу с каждым годом становится все труднее и труднее без электричества. Скоро тока от «зажигалки», как называют колхозники свою маленькую электростанцию, не хватит и для общественных нужд.
Живя в Замартынье, я ежедневна встречался с Фролом Андриановичем Коротковым. О председателе мне много довелось слышать от самих колхозников. Да еще до приезда я уже кое-что знал о нем из разговоров с работниками Липецкого обкома КПСС.
Вот уже около девяти лет стоит Коротков во главе колхоза «Свободный сокол». Он окончил сельскую семилетку и работал трактористом, потом комбайнером. В минувшую войну служил в танковых частях. Когда вернулся е фронта, коммунисты Трубетчинской МТС избрали его секретарем партийной организации.
— Понимает наши мужицкие нужды! — сказала как-то о председателе моя квартирная хозяйка Анна Александровна. — Отец у него всю жизнь был пастухом, Фрол Андрианович в молодости тоже ходил за стадом. Отец, бывало, скотины не обругает, не то, чтобы там обидеть человека. Помер он рано, и осталось него пятеро детей. Все выросли, а Фрол-то вон видишь какого поста достиг! Справедлив — в отца, но характером потверже. И это хорошо, на такой работе нельзя быть чересчур мягким!
Коротков вникает во все дела, но при этом он дает простор инициативе других . Никогда не стремится подменить подчиненных ему работников. Только когда уж видит прорыв на каком-нибудь участке или замечает, что человек гнет не туда куда надо, он вмешивается сам.
У Короткова и секретаря партийной организации Якова Михайловича Ковригина большая армия помощников и советчиков: это 42 коммуниста, 84 комсомольца, десятки беспартийных активистов.
— Фрол Андрианович, расскажи писателю о петухе, которого ты по описи принимал, — улыбаясь, говорит Ковригин.
И Коротков смеется.
— Да, был такой незадачливый петушишко. Я принимал его девять лет назад, когда заступал на пост председателя колxoзa «Свободный сокол». Артель была слабенькая. Вот пошли мы с прежним председателем по фермам. Заходим на птичник, а там — один петух. Взял я его в руки, оглядел со всех сторон — тощий, общипанпый какой-то, голосу нет, так — хрип один.
— Вот так-то, — уже серьезным тоном продолжает Коротков. — Петух петухом, а дела в колхозе наладились не сразу. Прежде всего стали поднимать дисциплину. Навели порядок на скотных дворах. Там несколько лет подряд даже навоз не вывозил, так что коровы хребтом потолки задевали. Весь навоз на поля двинули, завели электростанцию от трактора, построили собственный радиоузел. С 1950 года начали объединяться, пока все село не стало одним колхозом.
— Сегодня у колхоза «Свободный сокол» есть все условия для взлета. Но я хочу сказать и о том, что еще не сделано. Колхоз — богатый, ворочает миллионами, а сельский клуб так тесен и неуютен, что в него и заходить не хочется.
Секретарь комитета комсомола горячо вникает во все хозяйственные дела, и это, конечно, хорошо. Но при этом он упускает из виду другую, не менее важную сторону дела — воспитательную и культурно-просветительную работу среди молодежи. А в селе одних комсомольцев больше восьмидесяти — есть на кого опереться секретарю комитета Гладышеву.
Как-то Гладышев рассказал мне:
— В праздник у нас не увидишь девушки, на которой не было бы крепдешинового платья и модных туфель. Осенью негде показать свои наряды, клуб у нас плохой, — так девчата разоденутся и идут в соседнее село в церковь — пусть хоть там поглядят на них!
Гладышев говорил об этом даже с оттенком какой-то гордости: смотрите, мол, как мы живем богато, — не понимая того, что его слова оборачиваются против самого же комитета комсомола. Как тут не сказать: «А чем же вы занимаетесь, члены комитета, раз девчата у вас ходят в церковь? Почему не воспитываете молодежь? Почему плохо работает сельский клуб, почему замерла жизнь в драмкружке и хоре?»
Это беда не одних замартыновских комсомольцев. И в других колхозах приходится наблюдать вот такое одностороннее увлечение комсомольских организаций хозяйственной деятельностью в ущерб воспитательной и массовой работе.
Раньше я упоминал о хорошей инициативе сельских комсомольцев, обсадивших улицы молодыми деревьями. Обсадить-то обсадили, а об охране никто не думает: козы объедают и ломают деревца. А бывает еще и так, что идет какой-нибудь молодчик с гулянья и не знает, куда ему деть свою силушку. Попалось на пути деревцо — раз его через колено — и нет деревца!
Новое властно вторгается в Замартынье вместе с аккуратными домиками, построенными по типовым проектам, с фруктовыми садами и молодыми топольками, с прямой, как стрела, и широкой улицей. Сейчас важно поднять все население на борьбу за благоустройство и культуру.
* * *
Октябрь не очень-то баловал хорошей погодой — ясных дней почти совсем не было. С рассвета и дотемна в небе стояли тяжелые, неподвижные тучи.
В такие дни казалось, что горизонт придвинулся вплотную: с какой высокой точки ни посмотришь, перед тобой только самые ближние поля, усеянные скирдами потемневшей соломы, перерезанные черными полосками зяби. А дальше все затянуто пеленой тумана, а то и сеткой окладного дождя. Часто дул холодный ветер, пронизывающий до костей. Невольно тянуло под крышу, в затишье, к теплу.
Казалось в такие дни, что жизнь в селе замерла.
Но стоило солнцу на часок-другой пробиться сквозь толщу облаков, как все кругом преображалось. Вдруг открывались дали такой синевы и беспредельности, что глаз различал и отдаленные деревни, и частокол леса, невидимого в хмурые дни, и трубу завода, до которого, может быть, пятнадцать, а, может, и все двадцать верст.
Ничем не примечательные окрестности Замартынья приобретали ту сдержанную красоту, которая скупа на краски, но зато надолго западает в сердце. Почти оголилась роща, что идет по краю села, но отдельные осинки и клены похожи на забытые с вечера пастухами костры, которые вдруг раздул ветер. Река Мартынчик, почти заросшая камышом, вдруг стала как бы шире в своих берегах. Воды ее засинели и кажутся бездонными, хотя летней порой мальчишки переходят ее вброд, лишь чуть засучив штаны. Резче обозначились белые камни в оврагах, заросших кустарником.
Как ярко зазеленели озими, как зазолотилась пшеничная стерня, как багрово заполыхали гречишные поля!
И все это как бы оттеняется, подчеркивается голубизной неба, с которого ветер согнал последние тучи.
Да и жизни, движения больше в такие погожие дни. Оказывается, птицы не все улетели на юг — сколько их еще перепархивает в садах и рощах, вокруг одиноких рябин с красными ягодами! По склону оврага рассыпалось коровье стадо, еще дальше — пасутся овцы. На реке плещутся гуси и утки, за дворами под предводительством голосистых и строгих петухов роются куры.
Как оживленно в такие дни на полях и центральной усадьбе колхоза «Свободный сокол»! Слышится тарахтенье тракторов, занятых на зяби и свеклоуборке; гудит где-то за дворами молотилка; стучат топоры плотников. Люди всюду — ив поле, и на усадьбе, и на стройплощадках, но нет суеты и бесцельного хождения, все как бы подчинено единому ритму — ритму осенних работ.
* * *
Встреча с самым юным замартыновцем была моей последней встречей в колхозе. В одну из поездок — не помню уж куда — Коротков сказал мне:
— Конечно, дворцов культуры у нас нет и дороги не замощены, а все-таки новое проникает и к нам. Вас, горожан, этим не удивишь, а для нашего села большое дело и родильный дом, который мы открыли в прошлом году. Это первый в области колхозный родильный дом. Загляните в него непременно!
За частыми разъездами да встречами с колхозниками я так и не мог собраться навестить это учреждение, которым колхоз по справедливости гордится.И уже уезжая, когда я в последний раз глядел из машины на улицы Замартынья с которыми успел сродниться, я заметил, что шофер Ванек вдруг свернул с улицы в узкий переулочек.
— Это куда же еще? — спросил я
— А в родильный дом-то? Забыли, а то так бы и уехали, не посмотрев!
Мы вошли в небольшой домик. На крыльце нас встретила с халатами в руках заведующая родильным домом Людмила Михайловна Швецова.
— А, и Иван здесь? Ну, как твои малыши себя чувствуют? — обратилась она к шоферу.
— Да что им сделается? Страсть какие бедовые! Моя отсюда в прошлом году ушла с двойняшками, — сказал мне! Ваня. — Счет здесь открывала.
Мы вошли в небольшую светлую комнату с тремя койками — послеродовое отделение, как пояснила Людмила Михайловна. На одной из коек лежала молодая женщина с последним номером "Огонька" в руках. Она смущенно приподнялась.
— Лежи, лежи, — сказала ей ва. — Как чувствуешь себя?
— Хорошо, — ответила колхозница — Домой бы уж надо!
— Успеешь и домой, никуда от тебя не уйдет твой дом.
— Ведь вот, — обратилась ко мне Швецова, — прочитаете вы в газете, что в таком-то колхозе открылся родильный дом, и сразу позабудете об этом факте. А если в него вдуматься как следует, то он о многом может вам рассказать. Конечно, сейчас почти в каждой деревне есть акушерка или фельдшер, но все-таки рожают колхозницы по-прежнему дома! Вот поэтому наши замартыновские женщины и благодарны правлению колхоза — ведь это оно решило открыть родильный дом. В прошлом году у нас здесь родилось сто четыре малыша.
В углу, где стояли кроватки, вдруг послышался громкий, какой-то даже басистый плач.
— Проснулся, — встрепенулась на своей кровати молодая мать. — Кормить пора.
Мне показали родильное отделение, пропускник, приемную — везде все обустроено с любовью к делу.
Правление колхоза отпускает родильному дому средства на оборудование, и снабжает его из колхозных кладовых продуктами. В будущем году начнут строить новое здание для родильного дома —больше нынешнего.
Мы уезжали, провожаемые добрыми напутствиями Людмилы Михайловны. В окно было видно, как санитарка вынула из кровати сверток и передала его роженице. Басовитый плач прекратился. Самый юный гражданин Замартынья успокоился у материнской груди.
// Звезда. - 1950. - № 1.