Нам не забыть пылающего мая,
Нам не забыть тот год сорок второй,
Как родилась Воздушная вторая
И с первых дней вступала в жаркий бой…
Чтоб не прошли к Воронежу фашисты,
Им был заслон поставлен огневой»

Так поют ныне ветераны 2-ой Воздуш­ной Армии, которая была организована в 1942 году на липецкой земле. Соединения и части Армии прошли боевой путь от Дона и Волги до Эльбы, от Ельца и Воронежа до Берлина и Праги. Командование 2-й Воз­душной армии во главе с генералом С.А. Красовским вынуждено было расположить дивизию на аэродромах Усмани и Инжавино. Ближе к фронту были перебазированы другие авиационные соединения, а штаб Армии разместился в селе Завальное Усманского района, где пробыл до ноября 1942 года.

Своя история у этого поля. Сейчас оно, ровное, укрытое снегами, ждет весны. При­дут в страду сюда люди, посеют хлеб. Поле оживет.

Если взглянуть отсюда вечером в сторо­ну села, то увидишь, как сквозь зимние сумерки от каждой крыши дома пробива­ются к небу струйки дыма. Они закачаются и медленно поплывут в сторону поля, как только сюда подует ветер.
А поле помнит другой дым. Дым дале­кой войны. Оно было тогда аэродромом, взлетной площадкой.
«Когда наши самолеты вылетали на бое­вое задание, они всегда делали прощаль­ный круг над штабом», — вспоминает Гри­горий Васильевич Жуликов, вернувшийся в Завальное с войны в мае сорок второго после тяжелого ранения.

Из штаба провожать штурмовиков все­гда выходил командующий армией Степан Акимович Красовский. Самолеты давно уле­тали, а он все еще ходил и ходил вокруг штаба. Однажды из девяти улетевших само­летов вернулось только четыре...
Помнит об этом безмолвное поле. По­мнит. Только человеческая память не без­молвна.

Из письма маршала авиации С.А.Красовского И.П.Харькину, ветерану армии: «Дорогой Иван Поликарпович! Сделайте все возможное по увековечению памяти авиа­торов 2-й Воздушной армии. Сделайте все возможное, чтобы в Завальном, где разме­щался штаб армии, был организован школьный музей».

Сейчас уже трудно представить Заваль­ное без музея. Есть в селе другие священ­ные места: поле, памятник погибшим авиа­торам, мемориальная доска на стене школы. 

..Вечный огонь, у которого стоят часо­вые. Снимки военных лет и фотографии на­шего времени. Письма. Письма-вос­поминания, письма-размышления...

...Над вечерним полем высыпали звезды. Говорят, что каждая звезда — это дух по­гибшего на войне солдата. Нам, живущим, нужно сделать все, чтобы на этом мирном небосводе не осталось ни одной безымян­ной звезды.

На счету авиаторов 2-й Воздушной ар­мии 336000 боевых вылетов в годы Вели­кой Отечественной войны. 1246 из них при­ходится на 22-й гвардейский бомбардировочно-авиационнын полк.

Вспоминает бывший стрелок-радист Иван Андреевич Скорик: «14 июля 944 года войска первого Ук­раинского фронта перешли в наступление в районе Броды и Зборов. В тот день нас под­няли очень рано. Настроение у всех было взволнованное. Каждому хотелось принять участие в предстоящей операции. Перед вы­летом на зеленом поле аэродрома состоялся небольшой митинг. Перед летчиками была доставлена задача — мощными бомбовыми ударами помочь наземным войскам прорвать оборону фашистов. На старт вынесли гвар­дейское знамя полка. Оно как бы призыв летчиков к мужеству.

Наш экипаж: командир эскадрильи Ни­колай Косырев, штурман Дмитрий Щеглов, воздушный стрелок Василий Таратута и я. Поддетая к линии фронта, с высоты двух километров мы увидели пламя пожарищ, дым и пыль — это наша артиллерия «обра­батывала» передний край немецкой оборо­ны. Зенитная артиллерия противника откры­ла сильный заградительный огонь по на­шим самолетам. Но мы плотным строем про­двигались к цели. По команде флагмана, штурмана Щеглова, вся девятка наших бомбардировщиков сбросила бомбы в цель.

Эскадрилья разворачивалась на обратный курс. Наш правый ведомый неожиданно был сбит зенитным снарядом. Самолет загорел­ся, перевернулся. Никто из ребят не смог выпрыгнуть. И я увидел, как самолет грох­нулся о землю, взорвался».

...Можно написать так: радист доложил о гибели экипажа Петра Тараканова своему командиру. Все по уставу. Но он видел это. Он знал, что беспомощен что-либо сделать. А в эту минуту осколок снаряда попал в бензобаки их самолета. Он загорелся и пре­вратился в пылающий факел. Надо было не­медленно прыгать. Секунда, другая... Люк не открывался. Пламя охватывало Ивана Скорика. Секунда, другая... Таратута нако­нец-то открыл люк, выпрыгнул. И за ним с обгоревшим парашютом — Иван Скорик.

Быстро сбросив с себя обгоревший па­рашют и не успев оглядеться вокруг, он услышал автоматные очереди. Стреляли по нему. А вдали виднелось поле. Высокая гус­тая пшеница должна спасти его.

«Когда наши самолеты вылетали на бое­вое задание, они всегда делали прощаль­ный круг над штабом», — вспоминает Гри­горий Васильевич Жуликов, вернувшийся в Завальное с войны в мае сорок второго после тяжелого ранения.

Из штаба провожать штурмовиков все­гда выходил командующий армией Степан Акимович Красовский. Самолеты давно уле­тали, а он все еще ходил и ходил вокруг штаба. Однажды из девяти улетевших само­летов вернулось только четыре...

Из письма маршала авиации С.А.Красовского И.П.Харькину, ветерану армии: «Дорогой Иван Поликарпович! Сделайте все возможное по увековечению памяти авиа­торов 2-й Воздушной армии. Сделайте все возможное, чтобы в Завальном, где разме­щался штаб армии, был организован школьный музей».

Сейчас уже трудно представить Заваль­ное без музея. Есть в селе другие священ­ные места: поле, памятник погибшим авиа­торам, мемориальная доска на стене началь надо бежать, бежать. А каждый шаг — это боль, каждая секунда — возможная смерть: немцы продолжали обстреливать. Он бежал. Сгоряча даже не почувствовал, что обгоре­ли руки, лицо, спина. Пшеница укрыла его. Но где-то рядом были ребята, его экипаж.

На противоположной стороне через ло­щину стоял человек. «Эй, давай сюда, ско­рее!» — закричал незнакомец на ломаном русском языке. Скорик поднялся во весь рост, держа наготове «ТТ», и, собравшись с силами, побежал на голос. И, как будто из-под земли, появился неожиданно Тара-тута с одним только вопросом: «Как ты думаешь, это свой?».

Раздумывать было некогда. Но когда ста­ли приближаться, отчетливо увидели немец­кий маскировочный халат, каску, очки в роговой оправе. «Сдавайс! Бросай оружие!» - восторжествовал фашист и стал звать под­могу. Выстрел Ивана Скорика оборвал его крики. Василий Таратута подбежал к упав­шему фашисту, вытащил из его кобуры «парабеллум» и документы. И теперь они уже бежали вдвоем по пшенице, повален­ной снарядами. Отыскав густые хлеба, за­легли в них. У Ивана горело тело. Но ничем нельзя было утолить эту боль. Василий же был ранен в ступню. Разрезав ему сапог, перевязали рану рубашкой.

Но летчикам было не до боли. Потому что, не успев посмотреть документы убитого фашиста (им оказался командир зе­нитного дивизиона), услышали лай собак, немецкую речь. Наступившая ночь прошла в поисках укрытия. Они не знали, что та­ких ночей будет еще пять. День проходил медленнее, мучительнее, чем ночь. Особен­но для Ивана Скорика. Солнце нещадно жгло обгоревшее тело, и казалось, что оно снова горит. Но вот он ощущает на губах прохладу кружки, пьет, пьет и, кажется, не напьется никогда. Это было в бреду, когда он забывал обо всем, кроме воды. Но ря­дом был друг, Василий Таратута, которому Иван Андреевич Скорик напишет через тридцать лет после Победы: «Все эти годы я безуспешно искал тебя. Знаю, друг, что только благодаря тебе я вернулся в родной 22-й гвардейский».

...Василий Таратута отыскал недалеко от поля болото, а в следах от копыт лошадей — воду. Совсем немного воды. И отдал ее другу.

Михаил Григорьевич Мачин... Запомни­лись его слова при последней встрече. Они были сказаны без особой гордости, тихо, как бы невзначай оброненные: «В жизни никогда не уходил назад. Но не это глав­ное...» Он продолжил тогда свой рассказ, а я уже подытожила главное, то, что было свойственно всю жизнь Мачину — рядово­му, офицеру, полковнику, то, что опреде­ляет и сейчас характер Героя Советского Союза Михаила Григорьевича Мачина: он никогда не отступал.

Перед самой войной находился в Моск­ве на учениях. В один из дней получил зада­ние: срочно слетать в разведку в назначен­ный пункт и доложить обстановку. Путь предстоял дальний. Не пролетев еще и его половины, летчик заметил ухудшение по­годы. Можно было развернуть самолет на­зад. К тому же, как назло, разорвало ан­тенну. Он продолжал вести свою машину по курсу... Его уже не ждали на аэродроме. А он прилетел. Доложил: задание выполне­но!

В войну, бывает, отступают — отходят под натиском превосходящих сил против­ника. Но в войну не отступают от своих идеалов. Вспоминая пройденное 2-й Воздуш­ной армией, ее командующий маршал авиа­ции Красовский отметит в своих воинах ос­новную черту — патриотизм. У каждого лет­чика была одна цель: отстоять Родину. О Мачине маршал скажет потом так: «Неуга­симая творческая жилка была у командира 207-й истребительной авиационной диви­зии полковника Мачина, который возгла­вил потом 5-й истребительный авиакорпус».

Когда дивизия была перебазирована в район Усмани, в деревню Шаршки, на аэродроме командира дивизии встретил коман­дующий:— Обстановка тяжелая. Противник про­рвал оборону и рвется к Воронежу.

Мачин понял: каждую секунду нужно быть в готовности. Он помнит все воздуш­ные сражения на липецкой земле и как ко­мандир дивизии, и как ее летчик.

...Из штаба поступил приказ:
— Товарищ Мачин, прикрой участок 40-й Армии!

Полковник повел в заданный район группу из 18 самолетов «ЛАГ-3». Они по­явились над передним краем внезапно для противника и пошли в атаку. Сразу же было уничтожено три фашистских бомбардиров­щика, один из которых сбил командир. Бой все еще продолжался, когда над нашими самолетами появилась сверху целая группа истребителей врага.

Несколько летчиков во главе с Мачиным начали атаковать истребителей, кото­рых было вдвое больше. Вскоре фашистские бомбардировщики стали уходить на низкой высоте к юго-западу, ас истребителями все еще продолжался бой. Из кабины самолета Мачин увидел трех парашютистов, прибли­жающихся к земле. Вначале не понял, чьи это летчики. Потом по рации узнал: при­земляются немцы.

— Испугались! — восторжествовал ко­мандир. Неожиданно справа от его самолета промелькнула огненная стрела. Было ясно, что сзади — вражеский истребитель.

Несколько секунд — и мгновенный пе­реворот через крыло. С большим снижением выход в левую сторону. Стала заметно па­дать мощность мотора. Горячее масло вытекало, жгло ноги: осколками был по­врежден маслорадиатор. И все-таки посадка произошла. Своего командира надежно при­крывало звено истребителей. Когда все наши самолеты приземлились, командиры групп доложили Мачину о результатах боя: сбито 5 «юнкерсов» и 3 «мессершмитта». Полков­ник не сразу заметил, что в строю нет ко­мандира и комиссара одного из полков.
В одном из писем к И.П.Харькину Михаил Григорьевич писал, вспоминая об этом: «Мне тогда было очень больно. Мы потеря­ли замечательных сыновей нашего народа. Казню себя, что не запомнил их имен и фамилий». И образ еще одного безымянно­го героя хранит его память.

...Находящийся на командном пункте на­чальник связи доложил:
Товарищ полковник, вас вызывает командующий. Полковник поднял трубку, услышал го­лос Красовского:
— Принимай новый истребительный полк. Подумай, где его разместить.

Через некоторое время на аэродром сел ПО-2. Прилетевший майор Пунтос, командир истребительного полка, доложил уро­вень подготовки летчиков, вооружение.

— Обстановку знаете, — хмуро ответил Мачин. — Трудно придется. Вон на гори­зонте деревушка с садами. Туда и сажай свой полк.

Ранним утром следующего дня полков­ник был на аэродроме. Стал делать обход. Ему бросились в глаза порядок и четкость в полку. В это время из штаба неожиданно появился сигнал: поднять эскадрилью для прикрытия переднего края района СХИ Во­ронежа. Прозвучала команда — «на взлет!» Не прошло и часа, как из боя возвратились все десять самолетов полка. Командир эс­кадрильи, докладывая о выполнении зада­ния, назвал особо отличившегося. Им был старшина, сбивший 2 самолета. Михаил Григорьевич подошел тогда к нему, креп­ко сжал руку...

На следующий день полковник привез из штаба орден Красной Звезды и вручил его летчику.

— Ну как, как я мог забыть его имя? — Это вопрос-недоумение, вопрос — оправда­ние себе, собеседнику. — Но я помню его глаза, такие детские, невинные. Совсем мальчишка был. И еще красивые волосы...

Однажды старшина попросил парикма­хера постричь его так, как пострижен пол­ковник (в дивизии многие летчики стара­лись быть похожими на своего командира).

Девушка парикмахер усадила своего клиента, сделала машинкой первым ряд... Раз далась воздушная тревога. Старшина так и ушел в бой с заметной светлой полоской что разделяла его густые волосы. Он не вернулся из того полета. Вспоминая дивизию, Михаил Григорьевич не забывает и о своих техниках-авиаторах, среди которых было много девушек.

Легендарная усманская летчица Елена Казакова

Война жестока.  Девушки-авиаторы пройдут с дивизией боевой путь от Усмани до Праги...

Сейчас они уже бабушки. Но до сих пор эти славные боевые подруги остались дли Михаила Григорьевича Ниночками, Ма­шеньками- Лида Муханова в Моссовете работает, - говорит Михаил Григорьевич. — Как ее отчество? Валя, не помнишь, как Лиду по отчеству? — обращается он к жене и разво­дит руками. — Так и пиши: Лида Муханова. Лена Маркова тоже живет здесь, в Москве. Тоня Салашина — в Воронеже. Я им очень, очень благодарен. Милые, славные, красивые, они воевали наравне с нами. Они делали не­возможное...

В суровых условиях девушки сохранили в себе женственность, обаяние. По весне усманский лес от подснежников был голу­бым. Стояла чудесная погода. И казалось, что войны нет, что она далеко-далеко...

Ольга Теплова