В круговерти войны впервые оказался я под Корсунь-Шевченковским, названным потом Сергеем Смирновым Сталинградом на Днепре. Тогда я понял, что победа достается не легко и просто, как пишут некоторые авторы в рассказах и повестях, а большой кровью, там увидел я совсем не то, о чем ранее читал в книгах, смотрел в фильмах да слушал по радио.
Наш девятый гвардейский танковый корпус генерал-майора Волкова, вошедший в состав недавно сформированной шестой танковой армии под командованием генерал-полковника А.Г. Кравченко, был введен в прорыв во второй половине дня 26 января 1944 года из района Ставище в направление на Тыновку и Звенигородку. По календарю зима, но на Украине в тот год наступила ранняя весна, таял снег, лили дожди, установилась обыкновенная весенняя распутица. Автомашины, повозки, иногда даже танки вязли в грязи. Уставшие солдаты пехоты, кроме своего вооружения, несли еще по снаряду или мине для артиллеристов и минометчиков.
Сорок шестая гвардейская танковая бригада выдвинута в первый эшелон, батальон капитана Якушкина идет головным, наш танк — шестой в колонне. За бронью нас пятеро, на броне трое десантников-автоматчиков (моряков из Воркуты и Магадана).
При входе колонны в первый же освобожденный хутор я увидел первый труп немецкого солдата, лежавшего у калитки палисадника с уздечкой в руке и соскользнувшим с груди "шмайсером". Совершенно новое обмундирование говорило о его недавнем пребывании на фронте, но стар он или молод — определить нельзя, потому что лицо было залито кровью, еще парившей на весеннем воздухе.
Командир танка лейтенант Загорнов — участник боев под Сталинградом и Курском, указал мне на ярко выраженные на дороге следы гусениц отходивших немецких танков, извилистые отпечатки которых показались мне чуть ли не живыми. Может быть, потому, что я уже понимал: где-то подберут они выгодные для себя позиции и развернут башни в нашу сторону. И они не заставили себя ожидать. За первым же пригорком открыли по нам прицельный огонь. Им вторили батареи. Автоматчики попрыгали в кюветы. С давящим душу басом над нами понеслись бронебойные снаряды, прозванные танкистами болванками. Батальон несколько сдал назад, развернулся и открыл ответный огонь. Через окуляр телескопического прицела я видел, что трасса моего снаряда угодила в броню вражеского тяжелого танка "пантера", но не причинила ему вреда. Второго снаряда выпустить я не успел; опередил бронебойный снаряд нашей САУ, сорвавший башню "пантеры". Бой был недолог. По окончании его г(^ели два немецких танка и три наших. Те, чьи жизни оборвались — горели за глухой броней, а оставшиеся в живых танкисты бежали в тыл.
— Куда же они теперь? — кивнув в сторону убегающих, спросил я Заторного.
— На кухню, где кормят, — ответил он с юмором. И мне подумалось, что воина для него все равно, что выезд в поле с плугом.
Снова в колонну и вперед.
Наступила ночь. Вдалеке, левее нас, ярко видимые во тьме, развевались красные языки пламени, переходящие в черный нефтяной дым. Мы знали, что там действует пятый гвардейский сталинградский танковый корпус (5-й ГСТК) генерала Савельева, один из корпусов нашей армии. Там, несомненно, горела не только техника, а и люди, но наши или немцы — можно было только гадать. От этих факелов мое внимание отвлек взмет1^вшийся впереди нас (километрах в двух) огромный столб нового, более яркого пламени. Потом рядом с ним еще и еще.
Как гигантские фейерверки осветили они вокруг себя местность.
— Бензозаправки зажгли, — объяснил лейтенант, — значит начали активный отход.
А через десять-пятнадцать минут по рации послышался голос подключившегося комбрига полковника Доленко.
— Хлопцы, гвардейцы мои! — радировал он. — Противник отходит! Смелее вперед! Не дать ему опомниться! Все, что на пути, — снести, освободить дорогу для продвижения наших частей!
Наш танк теперь четвертым в колонне. Не останавливаясь, миновали горящие бензозаправки и вошли в следующий населенный пункт. И тут, почему-то пропустив три наших танка, буквально перед нами, из-за угла одного из белых домиков, пересекая нам дорогу, выкатился итальянский бронетранспортер с огнеметом. Под щелевыми лучами маскировочных фар на его борту в белом кругу ярко выразился черный крест. Сразу же услышал я единственное слово командира: "Огонь!" Кажется, не прицеливаясь, нажал кнопку электроспуска. Грохнул выстрел, от отката орудия вздрогнула и присела машина, загремела со звоном выброшенная пустая гильза унитарного патрона и мгновенно увидел я перед собой ярко вспыхнувшее пламя, столб дыма серебристого цвета и огненные ручьи от разливающегося бензина. Весь экипаж горел внутри БТРа. Только водитель, через открывшуюся от взрыва фугасного снаряда дверь, вывалился наружу и, свесившись вниз головой, горел на ступеньке. Болезненно защемило под ложечкой, закружилась мысль: "Людей убили..." Но лейтенант, словно прочитав ее, толкнул в плечо и пожурил: "Молодец! Не переживай, привыкай, на то война. Опоздай ты на секунду и он накрыл бы нас из огнемета так, что никто бы не выскочил.
За тем же хутором оказалась небольшая речка с довольно крутыми берегами. Да и речка ли? Летом это был, видимо, всего-навсего ручей, а теперь, при полой воде, она выглядела довольно бурной. Два головных танка с ходу миновали неширокий каменный мост без перил и вышли на противоположный берег.' И тут в небо взвились несколько выброшенных немцами осветительных ракет, ярко озаривших окружающее поле. Сразу же ударили вражеские батареи. Наш головной танк загорелся. Выскочили из него трое из пяти (десантники спрыгнули раньше). Один, весь объятый пламенем, добежал до речки, бросился в воду, сбил с себя пламя и подбежал к нам. Других из темноты расстреляли немецкие автоматчики. Второй танк, оказавшийся на том берегу, задним ходом двинулся обратно. Но водитель, видимо, стушевался: правая гусеница сошла с моста и тридцатипятитонная стальная коробка, перевернувшись вниз башней, упала в речку.
По вспышкам выстрелов, обнаружив батареи противника, и подавив их огнем двух десятков танковых пушек, последовали дальше. Скоро догнали брошенный солдатами —возчиками длинный обоз. Куцые битюги размеренно неторопливо шагали по дороге, придерживаясь правой стороны, тянули фуры, нагруженные военной амуницией. На некоторых лежали раненые. Не останавливаясь, с воем сирен, колонна пронеслась вдоль обоза. Повозки, выдвинувшиеся на левую сторону, были раздавлены и вместе с мясом разорванных гусеницами лошадей, сброшены за кюветы (освобождалась дорога для продвижения машин тылов).
Потом настигли колонну автомашин. Немцев, как и при обозе, не было; растворились в ночной темени, оставив только раненых. Остановились. Автоматчики походили вокруг, постреляли в стороны, проверили кабины, набрали трофейных галет, консервов, сигарет и двинулись дальше.
Новые и новые встречи с противником. На дорогах отдельные застрявшие в грязи и брошенные машины, орудия. В домах, где квартировали немецкие солдаты, беспорядочно разбросаны патроны, консервные банки, котелки и разное тряпье.
Близился рассвет. На востоке, в очистившемся от хмары небе, ярко засияла Венера. Перед восходом солнца нам радировали: "В первом населенном пункте принять правую сторону! Пропустить второй и третий эшелоны и пополнить боекомплект!"
Остановились. Пропустили вперед две следующие колонны с заправленными горючим баками и полным боекомплектом. На восходе солнца, довольные предстоящей передышкой, мы, человек двадцать танкистов и десантников, собрались в небольшой украинской хате и наскоро позавтракали консервами из неприкосновенного запаса. Несколько солдат, раньше других управившихся со своим пайком, вышли на улицу, и, собравшись у колодца, закурили. Неожиданно немецкие батарейцы один за другим положили на нее три тяжелых снаряда. Рванули взрывы, зазвенели выбитые стекла и я увидел как от влетевшего осколка по трубе печи сверху вниз поползла глубокая трещина. Один из сидевших перед окном автоматчиков крикнул:
— От солдат клочья полетели!
Мы выбежали и увидели разметанные по сторонам тела товарищей, только что делившихся с нами хлебом и солью. Я не хирург, никогда не видел как на стерильных операционных столах бьются живые сердца людей. Война показала мне это на грязной полевой дороге на восходе солнца 27 января сорок четвертого года. Прямо передо мной лежал наш радист-заряжающий Толик Голомидов и с каким-то недоумением тускнеющими глазами смотрел на меня. Левая сторона грудной клетки у него была сорвана и я с ужасом увидел как сжимаются и разжимаются мыщцы его, еще живого, сердца. А из-за колодца кто-то кричал:
— Отрежьте совсем, отрежьте!
Заглянув туда, увидел Леху Кудрявцева, механика-водителя соседнего танка. Он сидел, стараясь оторвать правую ногу, развернутую стопой к туловищу. Она держалась на узком лоскутке ткани брюк и небольшой полоске кожи. Было ясно, что она не восстановима и потому он просил удалить ее. Никто из нас не решался на оказание такой "помощи".
— Дайте нож, нож! — кричал раненый.
Один из десантников, не понимая, наверное, к чему, подал раскладной нож. Леха разложил его, отрезал державший ногу кусок кожи и ткань брюк, отшвырнул ее от себя и повалился на спину. Подбежавшая военфельдшер Люба на оставшуюся культю быстро набросила жгут и затянула. А вокруг лежали другие раненые и мертвые. Было больно и обидно, что ничем нельзя помочь товарищам.
Отправили раненых, подобрали убитых. В село входила пехота, подтягивалась артиллерия, к нам пришел новый радист-заряжающий со сгоревшего танка омич Витька Материн, с артистической мимикой лица, прозванный в роте ’’Швейком". Стали дозаполняться горючим и боеприпасами. Но не успели. Со стороны сел Буки и Черного Кута пронзительно заскрипели немецкие шестиствольные минометы, загрохотала артиллерия, а несколько минут спустя из-за ближайшей к нам хаты испуганно закричал солдат:
— Идут! Они идут!
Километрах в полутора от нас из села вышли десятка два танков, в числе которых было несколько "тигров" и "пантер". Глухо стучали выхлопы их двигателей. Следом, стремясь прикрыться за броней, трусцой бежала пехота. Но шли они не на нас, а в сторону ушедших вперед наших батальонов, на невидимое пока нам село. Удар наносился им во фланг. Шли красиво, как на картине художника, пока из хутора позади нас не заговорили наши батареи, а со стороны передовых танковых батальонов не понеслись в их сторону трассирующие бронебойные снаряды. Открыли огонь и мы.
Несколько их танков загорелись. Пехота залегла, потом беспорядочно побежала назад. Атака сорвалась.
В одиннадцать часов они ее повторили. Теперь на наше направление, снова сопровождая ее огнем пушек и минометов. Поблизости от нас загорелось несколько крестьянских изб, горели автомашины, появились новые убитые и раненые. Но атака их снова сорвалась. На поле боя осталось еще несколько их горящих танков, много убитых и раненых. Нельзя умолчать, что и огонь противника был не бесприцелен. Танковый снаряд угодил в стоявшую в саду недалеко от нас 122-миллиметровую гаубицу и ствол ее сполз с лафета. Несколько артиллеристов упали мертвыми и троих унесли ранеными. И все они были наши, русские ребята, о которых, спустя две-три недели, где-то лили слезы матери, жены и дети. Многих товарищей не досчитались мы после четырех отбитых нами атак, хотя не меньше нас потерял и противник. Наши снаряды и мины тоже были не игрушечными. Только мы не видели, как там, за нейтральной полосой, умирают люди. Угнетающе действовала смерть, которая ходила рядом.
Наша надежда на отдых и сон в этот день не состоялась. В первой половине ночи нас снова ввели во второй, а через два-три часа — в первый эшелон. Обе стороны дороги, по которым мы догоняли передовые части, представляли ту же картину, что и в первую ночь: сгоревшие и догоравшие танки, автомашины, раздавленные повозки, трупы лошадей и людей.
В одной из деревень, за оградой разрушенной церкви, старший лейтенант-политработник указал нам на трупы четырнадцати наших солдат и двух офицеров, расстрелянных в затылок, пояснив при этом:
— Хлопцы случайно попали в плен, и они, гады, расстреляли всех.
Потом, махнув рукой, прибавил:
— Да что говорить, своих раненых сейчас пристреливают. Посмотрите в машинах в конце села.
На выезде из села мы с Материным под светом фонариков посмотрели. В кузовах трех грузовиков под брезентовыми тентами лежало по десять-пятнадцать солдат и офицеров с забинтованными ногами, руками, головами и изрешеченных автоматными очередями. Ясно, что стреляли раненых. В молчании вернулись мы в танк и в ожидании движения, при заглушенных еще двигателях, я рассказал о виденном, заключив:
— Ну люди ли это, если своих раненых пристреливают?
Повидавший битвы под Москвой и Курском механик-водитель Толька Савин с уверенностью заявил:
— Не немцы же немцев... Наши Иваны всех их порасхлопали. Посмотрели на своих ребят у церкви и... невестке в отместку.
Лейтенант хмыкнул и ответил:
— Да если так, и то верно. Не мы ворвались в их дом, а они в наш. А с разбойниками как поступают?
— Так нельзя же раненых-то, они уже безопасны! — возмутился я.
— А обезоруженные пленные опасны? — ответил Загор-нов и прочитал короткую нотацию:
— Меньше думай и не философствуй. Отвыкай от своего колхоза, где не стреляют и не убивают. Ты на войне, а война — это кровь, смерть и трупы. И представь себе, что ты раненым попал к ним в плен. Они с тобой нянчиться не будут, если наших здоровых пленных им некуда девать. Лагерей у них здесь нет. А на тебя он и пулю тратить не станет, добьет сапогом, а в лучшем случае сбросит в какой-нибудь грязный ров.
Стало страшно, когда вообразил сказанное.
Помолчали. Скоро услышали: "Приготовиться к движению!" Тронулись. В первом же населенном пункте обошли уступивший нам дорогу передовой батальон и вышли снова в головной. До Звенигородки оставалось 25-30 километров. По хорошей дороге, без препятствий и встреч с врагом, для танков типа М4-А2 минут двадцать хода. Но размокшие, разбитые техникой отступающего противника дороги, да к тому же встречи с огневыми точками врага, захватывающего нас под прицелы, требовали времени. Приходилось также простаивать на подозрительных участках в ожидании возвращения удалявшихся вперед саперов на проверку возможного заминирования дороги.
На восходе солнца, когда на горизонте замаячили верхушки пирамидальных тополей Звенигородки, нас взяли в развилку зенитные батареи крупного калибра. Четыре танка, один за другим, загорелись. Снова гибли друзья, снова оставшиеся в живых "бежали к кухне". Но тут я уже был "перевоспитан". В перекрестье телескопического прицела захватил высокое желтое орудие врага и свободно нажал пуск. В и Де л как там вспыхнуло короткое пламя, затем все покрылось черным дымом, относимым ветром в сторону. Несколько человек, не попавшие под осколки снарядов, бросились к низкому кустарнику. Туда выбросили еще пару снарядов. Но тут лейтенант крикнул: "Право — тридцать восемь второе орудие!" Накрыли и это. Через полчаса вошли в Звенигородку, где и должны были ожидать встречи с войсками второго Украинского фронта.
После двенадцати часов дня со стороны школы показалось несколько танков. Не немцы ли? Приготовились к встрече. Но рассмотрели — тридцатьчетверки. Наши! Танкисты пятой танковой армии генерала Ротмистрова, в состав которой входила и знаменитая Кантемировская дивизия. Окружение противника окончено. В кольце оказалось девять пехотных и одна танковая дивизия врага, свыше семидесяти тысяч вражеских солдат и офицмов. А наши шли и шли: пехота, артиллерия, кавалеристы. Все жилые поме
щения были заняты солдатами. Только тут нам дали отоспаться.
К вечеру 29 января доставили газеты и письма. Многие из них остались нераскрытыми: адресаты лежали мертвыми на украинском черноземе или в госпиталях. Мне вручили два треугольника с оттисками штампиков на обратной стороне: "Просмотрено военной цензурой". Нам все-таки не доверяли — подозревали в измене Родине или шпионаже. Одно письмо было из дома. Сестренка описывала деревенские новости. Но последние два предложения были жирно заштрихованы фиолетовыми чернилами. Это и заинтересовало нас больше текста всего письма. Механик-водитель Савин все же умудрился прочитать: "Кузнеца нашего, Ивана Антоновича, ночью украл "черный ворон". Говорят за болтовню". Другое письмо было с Дальнего Востока, из воинского отделения, в котором я служил до прибытия на фронт, от одногодка и одноклассника Сани Фирсова, впоследствии повторившего в Маньчжурии подвиг Александра Матросова и ставшего посмертно Героем Советского Союза. Он писал: "Володька, тебе повезло, взяли в маршевую на Запад. А мы все "загораем" здесь, под Приморским солнцем". "Повезло, как утопленнику, — подумал я, откладывая письмо.— Не приведи Бог и вам видеть этот кошмар".
А ведь всего двое суток! И не мог я представить тогда, что подобных суток впереди у меня будет еще четыреста сорок семь.
Владимир ФОМИЧЕВ, участник Великой Отечественной войны, танкист шестой танковой армии, награжденный шестью боевыми орденами.
В результате Корсунь-Шевченковская операция завершилась победой Красной Армии. Советские войска смогли ликвидировать удерживаемый немцами выступ, прочно закрепить за собой Днепровский рубеж и открыть дальнейшую дорогу на территорию Правобережной Украины.
Немецкие солдаты, взятые в плен в ходе Корсунь-Шевченковской операции // waralbum.ru- За время операции Красная Армия потеряла 80 188 человек, в том числе 24 286 убитыми, умершими от ран и пропавшими без вести.
- Немецкие потери составили 82000 человек убитыми и ранеными и около 20000 пленными. 6 немецких дивизий были полностью разгромлены и утратили боеспособность.
- Командовавший окруженными немецкими войсками генерал Штеммерман погиб в бою в ночь на 18 февраля. По личному приказу Конева он был похоронен с воинскими почестями в районе села Журжинцы.
- За подвиги и мужество, проявленные в боях, 23 советским частям и соединениям были присвоены почётные наименования «Корсуньские», 6 соединениям – «Звенигородские». 73 военнослужащих удостоились звания Герой Советского Союза, из них 9 – посмертно.
- За разгром противника под Корсунь-Шевченковским генералу армии И.С. Коневу 20 февраля 1944 года было присвоено звание Маршала Советского Союза.