Хохреем звали вороного, без единого светлого пятнышка, колхозного мерина. Был он спокойным и умным конем-трудягой. Вообще-то по паспорту, хранящемуся в колхозной конторе, у него было настоящее имя — Ядровый, но все звали его по кличке Хохрей. Так когда-то звали по-уличному его хозяина - молодого, работящего мужика, раскулаченного в 30-е годы. Говорят, характером тот с конем был схож.
Симу, молодую 18-летнюю девушку, с Хохреем связала на долгие три года война.
Вслед за двумя ее братьями, которых втянул в себя молох войны, пришла мобилизационная повестка и Симе. Была она комсомолкой и подчинилась бы приказу, но тут вмешалась ее мать, у которой на руках, кроме Симы, было еще трое несовершеннолетних детей, а муж сгинул в финскую войну. Мать пошла в военкомат, заголосила у комиссара в кабинете, рассказала, какую дань она уже отдала проклятой войне и умолила'начальника не отбирать ее девку, теперь кормилицу семьи. Выдали ей тогда для дочери вместо повестки мобилизационный листок в трудармию и направили дочку на лесозаготовки. Да если б знала мать, что за долю выпросила дочке, может, и не ходила бы никуда. Ведь почти все Симины мобилизованные в действующую армию подруги вернулись и хоть многие с детками на руках, зато живые и сытые...
Дали Симе в колхозе вороного Хохрея, научили запрягать его в тачанку да вправлять, в случае нужды, оглоблю в сани и послали за пятьдесят верст от родного села возить из лесной глуши березовые плахи на сплав.
Прямо сказать, непосильна была норма перевозки 6 кубометров леса для любой девушки, но не для Симы...
Трудовая жизнь для нее началась с восьми лет, когда она стала нянькой для младших сестренок, когда в 14 лет она уже заменяла мать на ферме и не отставала от взрослых доярок, когда ходила мять и трепать лен, когда нарезали ей перед войной два гектара картофельного поля и пять — пшеничного. Тогда на поливе "своего" поля навозной жижой, отчего вырос отменный урожай, и познакомилась Сима впервые с Хохреем.
Никакого труда Сима не чуралась, оттого и налились силой ее девичьи руки, посильны стали и шести метровые бревна, оттого и не заболела она за всю войну по-настоящему ни разу.
Купила ей мать тогда на железнодорожном полустанке у проезжавших солдат фуфайку, дала стеганые братовы штаны, перекрестила и отправила с такими же горемыками в лес.
Не выдюжить бы, пожалуй, Симе мужской работы, да спасибо добрым наставникам да Хохрею. Научили ее как работать вагой, чтобы взвалить на сани тяжеленное бревно, выручал и конь: стоял спокойно.
ни на один пенек не наехал, ни одних саней, ни одной тачанки не поломал, воза ни разу не опрокинул. И груз в два с половиной кубометра был ему не в тягость, потому и норму Сима всегда выполняла. Зато и берегла она Хохрея, холила его.
В ближайшей от места лесозаготовок деревне трудармейцы стояли на постое. Сима приглянулась жене начальника участка тете Кате, и она жалела девочку. Спала она с хозяйской дочкой на одной постели. По-другому вел себя закрепленный за возницами конюх Серега Большой. В его обязанности входило кормить лошадей на отдыхе. Но Серега стал исподволь торговать овсом, а лошадям по утрам вешал торбу, где овса была одна видимость.
Первая заметила его проделки подруга Симы Ольга. Она и рассказала об увиденном Симе. Та ничего не стала говорить Большому, а наутро поймала его с поличным. Задрожал мужик, стал умолять не доносить на него, клялся, что не обидит больше ее Хохрея. Сдержалась Сима, никому ничего не сказала, но уже больше не доверяла Сереге, забрала у него норму овса и сама стала кормить лошадь.
Зимой Симу и Хохрея донимал холод, а летом слепни. Злые и кровожадные, они могли свалить с ног любую лошадь. Ни одна из них не могла устоять спокойно под погрузкой, когда они лютовали. Но Сима всегда возила с собой бутылочку керосина. Она натирала им своего друга, и уже без помех делала потом свое нелегкое дело. В короткие часы отдыха, когда Хохрей набирался сил, Сима вязала. Вязальные спицы стали ее спутниками по жизни до тех пор, как она связала и отправила на фронт двести пятьдесят пар носков и варежек с двумя пальцами, чтобы бойцы могли стрелять и не обморозиться. Помогала ей в этом мать: это она из колхозной шерсти готовила ей клубки пряжи. Удивлялись тогда соседки:
- Когда это ты, Симка, управляешься вязать?
- Ничего удивительного, - отвечала Сима, — накормлю Хохрея и за спицы, и так утром пораньше и вечером.
Людям в ту войну не до отдыха было, а вот лошадей жалели. Ведь на них еще и пахали, и сено, и хлеб возили. Но летом сорок второго не пришлось отдыхать и лошадям: армию, чтобы она громила врага, надо бьию кормить. Вызвал молоденьких возниц из леса председатель колхоза и заставил их возить зерно на мельницу от деревни Николы Березовца до самой Костомы, верст за пятнадцать.
На всю жизнь запомнился Симе длинный спуск с горы, что начинался от Воздвиженской церкви. В один из обычных рейсов следом за повозкой Хохрея спускалась под гору тачанка с Маней Красной, молодой, норовистой лошаденкой под управлением Коли Шанского. Сима спуска не боялась: Хохрей не в тягость, сам не давал тачанке раскатиться, почти садясь на
задние ноги, что было под силу далеко не всем лошадям. А Маня Красная, не сдержав напора тачанки, набирая скорость, стала обходить Хохрея и угодила ногой в его повозку, а точнее, в ее колесо, и на всем скаку упала. .
Испуганный Шанский закричал на Симу, чтобы она остановила Хохрея, но это было непросто сделать на крутом спуске, а потом схватил топор замахнулся на девушку. Замерли бабы на соседних подводах, увидев как затрясся Шанский. Одна Сима смело шагнула под топор, и, не отводя взгляда, глухо сказала:
- Руби, мне такая жизнь надоела и так, руби!
Остановила Шанского решимость Симы. Разгрузили притихшие девки его повозку, раненую лошадь с трудом взвалили на последнюю подводу и привезли в колхоз. Слава Богу, обошлось без судебного разбирательства, чего так боялся дядя Коля...
Довелось Симе и Хохрею поработать вместе и на пахоте. Обычно это было в сезон бездорожья — весной и осенью. Правда, тогда в плуг Хохрею припрягали самого спокойного колхозного быка по кличке Васька. Смирный по натуре, бык был тяжел для Симы в управлении. Увидев траву, Васька выходил из борозды, несмотря на окрики и понукания. Сима тогда садилась на плуг и плакала. Ближе к полудню приходила мать, приносила обед и успокаивала как могла дочь. Однажды, расстроенная, она посоветовала обругать быка по-матерному, как это делала Симина подруга Верка. Когда мать ушла, разозленная Сима так и сделала, обругала быка последними словами, какие только слышала от мужиков. И тут заметила, что на нее смотрит Хохрей.
- Никогда не забуду, вспоминала Сима, как на меня посмотрел Хохрюша, а я ему сказала: "Что ты так смотришь, разве не видишь, почему я так сделала?" и мне тогда стало по-настоящему стыдно.
Не сразу, но научилась Сима управлять упряжкой коня и быка и пахать за смену научилась, и сажать под плуг картошку. И скоро делала для всех солдаток в деревне.
Не обошла Симу война и своим смертельным дыханьем. Ее брата Сашку, солдата предпоследнего военного призыва, после мобилизации направили на военную подготовку в Гороховецкие лагеря, что располагались на острове где-то за Кировым. Не повезло Александру с отцами-командирами: оказались те вредителями. Гноили и морозили они новобранцев в землянках, морили без пиши, валили все на войну. Многие парни не выдерживали, стали делать себе самострелы. Повально косила их пневмония, покрывались молодые тела черными чирьями, многие отдали Богу душу. Пошла о Гороховецких лагерях дурная слава, заволновались в округе люди, но разобрались, слава Богу, начальники: кто виноват. Покарали иродов. А новобранцев отправили всех в госпиталь; Вот туда и направилась Сима навестить брата. Как увидела она, что солдаты вырезают корни молодой сирени и сосут их, а другие собирают полевой хвощ и едят, так сжалось у нее сердце от жалости. Раздала она из своей котомки все припасы на обратную дорогу чужим парням...
Два дня не могла насмотреться на родного брата, как могла утешала его. Не знала, но чувствовала Сима, что видит его в последний раз. Погиб Александр в боях за Днепр. Пришло письмо от его сослуживца и земляка. Написал тот, как уже переправились они со своей ротой через реку, да выбили их немцы оттуда, а на обратно.На пути настигла Сашку шальная пуля.
За его смерть отомстил второй брат Симы — Николай, прошагавший по военным дорогам до самого Берлина. Когда началась война, служил он срочную службу, а в первые же дни попал в окружение и три месяца не знала семья, где он и что с ним. Заболело сердце у Симы, пошла она к соседке, попросила подвенечное кольцо и взялась погадать.
Вещим оказалось то гадание. Долго глядела Сима в кольцо и вдруг перед глазами поплыли видения, как кадры кинокартины: песчаный берег, камешки, извилистая речушка. Лес, из которого вышел солдат, а навстречу ему другой человек. Постояли они друг против друга и разошлись, а из-за бугра показалась голова в пилотке, потом еще пять солдатских голов. И среди крайних двух — ее брат Николай, живой и смотрит на нее. Окликнула его Сима — видение исчезло, и сон кончился. А Сима поспешила успокоить мать и родных: живой Коля, живой... Вскоре брат прислал письмо и рассказал в нем, что были они в окружении и описал события, которые Сима уже знала.
Бог хранил Николая всю войну. 5 мая 1945 года он прислал самое короткое свое письмо: "Дошли до Берлина, ходим по нему как хозяева. Жив буду, писать буду".
Но не пришлось Николаю написать еще раз, в тот же день, 5 мая, сразил его недобитый фашист, а к родным вернулась лишь казенная бумага похоронки. Сима еще не знала ничего о смерти брата, а потому радовалась Дню Победы...
В конце войны она уже работала в закрытой столовой районного актива. Как лучшую труженицу и комсомолку пожалел ее секретарь комсомольской организации и порекомендовал рабочей на кухню. Сима и там пришлась ко двору: не чуралась никакой работы, за что ее и оставил заведующий столовой в штате. До мельчайших подробностей помнит Сима как после объявления Победы три дня и три ночи кормили и поили они односельчан и возвращавшихся с фронта солдат. Не хватило сил девушкам разойтись по домам и на четвертый день, когда им объявили трехдневный выходной, спали прямо на полу столовой, но никто не жаловался па усталость, ведь пришла Победа.