Прозрение. Из дневника Ольги Огарковой

Оля Огаркова — дочь последнего усманского городского Головы Федора Огаркова, будучи гимназисткой, вела дневник. В нем отразились не только все трагические события более чем 100-летней давности, но и личная оценка всего происходящего: от эйфорического «Ура!» Да здравствует революция! (я прыгала до потолка!), до «...вновь проснувшихся «буржуазных» инстинктов».

Ольга Огаркова с отцом и братом.

7 марта 1915 года. Суббота. Ой-ой-ой! Как мне стыдно! Сегодня попалась на глаза тетрадка. Прочла, что написала раньше, и захотелось снова записывать. Ведь потом, может быть, будет приятно почитать. Но вряд ли я смогу каждый день писать. Я решила этим летом как можно больше читать. Да и правда, я такая большая, в июле исполнится 14 лет, и, Бог даст, я перейду в 5-й класс, а почти ничего не читала. Стыдно! Я не хочу быть пустой, глупой девчонкой. Надо развивать свой ум. Надо обязательно читать, читать, читать... Мамуся как-то разговаривала со мной и сказала, что ей очень жаль, что я такая неразвитая. Это еще больше побудило меня к исполнению моего обещания. А поэтому я сейчас сажусь опять за чтение.

7 февраля 1916 года. Воскресенье. Пишу почти через год. А за это время много было интересного. Лето все мы провели в Эртелеве, у тети Маруси. Но про лето у меня кое-что записано, т.к. на лето нам было задано писать дневник за 30 дней. Прочла свое обещание как можно больше читать летом, и даже стыдно сделалось: кроме «Обломова» ничего не прочла. Зато теперь я увлеклась «Войной и миром». О, Боже мой! Какая же это дивная вещь. Наташа Ростова! Князь Андрей! Княжна Марья! Пьер! Николай! Соня! Все, все, все — как хороши. Как бы мне хотелось быть Наташей!
Или хоть только побыть около нее, побыть в этой семье! А когда Наташа уже замужем, как хорошо описывается ее жизнь в деревне у Николая. Так бы и хотелось посмотреть все это на самом деле. А какое хорошее настроение у меня было и есть с тех пор, как я начала и прочла эту дивную вещь. Так жалко, что я уже закончила, что нет больше ничего про них. Все они стали милы мне, как будто я их знаю на самом деле. Как грустно было читать про смерть Пети, про отказ Наташи князю Андрею — я чуть не плакала. А свидание Наташи с раненым Андреем? А первый бал Наташи? А святки, когда приезжает в отпуск Николай вместе с Денисовым? Нет, этого прямо нельзя выразить словами. Это дивно, это хорошо. Все это так просто и в тоже время так хорошо, что прямо не могу сказать. Если бы мне можно было все это испытать самой, если бы можно было видеть! Какое хорошее чувство у меня теперь. Во мне есть теперь что-то новое, что я не знаю, я не могу объяснить, но мне хорошо, я счастлива. Я хочу любить всех. Я счастлива, да! Раньше я никогда не чувствовала себя такой, как теперь. Хорошо, хорошо, хорошо! Если бы любить так, как Наташа, если бы чувствовать так, как Наташа, Если бы жить так, как Наташа! Мне кажется, что все было действительно! Конечно, было! По крайней мере, у меня в голове все это было, я понимала Наташу, я горевала с ней,я радовалась вместе с ней. Я помню, после раны князя Андрея, после его смерти, мне было так грустно и в то же время так хорошо, что я не выдержала и, лежа в постели, плакала, но от этих слез мне было хорошо. Я чувствовала, что это так хорошо, так хорошо, слишком хорошо, даже нельзя сказать как хорошо. Все это выходит у меня бессвязно, бестолково, отрывочными фразами, но, в то же время, действительно, я не могу выразить как следует словами все то, что у меня в душе, в голове, что в моих мыслях.

5 марта 1917 года. Воскресенье. Усмань. Расскажу лучше, что испытывали все мы в эти последние дни. Что-то совершилось в Москве и Петрограде, но мы ничего не знаем, кроме того, что Государственная Дума распущена. Газеты не выходили, а по городу ходила, конечно, масса слухов — невероятных и впоследствии даже не подтвердившихся. Однако из всего можно было понять, что совершается, что-то новое, интересное и, вместе с тем, жуткое. Все ждали с нетерпением газет, но их не было. В это время приехал к Капочке из Москвы ее бывший квартирант Глеб Федорович, который направлялся уже на позиции и заехал, по дороге, в Усмань. Узнав о его приезде, мы все пошли к Капочке и слушали рассказы Глеба Федоровича о Московских событиях. Избрано новое правительство из членов Государственной Думы, которая не разошлась, хотя и был отдан приказ об ее роспуске. Старые министры, наделавшие много зла России, арестованы. Вообще, произошла революция. Но революция бескровная, жертв, можно сказать, нет совсем. На другой день вечером получили газеты, и многое из рассказанного Глебом Федоровичем подтвердилось. Чуть ли не каждый час приходили новые слухи, новые известия. Избраны новые министры и, между прочим, Милюков — министр иностранных дел, а Шингарев — министр земледелия. Вчера утром получили известия, что Николай II отказался от престола. Настроение у всех было необыкновенно приподнятое. Все поздравляли друг друга. Я от радости прыгала чуть ли не до потолка. В гимназии у нас занятий в этот день не было, все были слишком взволнованы. Мы упросили учительницу истории Александру Ивановну прочитать нам манифест Николая об отречении. Потом нас отпустили и сказали, что в половине четвертого предполагается манифестация, и желающие гимназистки могут прийти в Реальное и оттуда идти по городу. Мы спешили отнести книги домой и возвратиться в Реальное. Пришли в училище, ждали-ждали, и нам объявили, что манифестации не будет, так как полковник не дает солдат и оркестр. И пришлось расходиться по домам.

Сегодня же произошла манифестация. Мы, то есть бабушка Надя, тетя Соня, Анночка и я, пошли к Управе (чтобы лучше видеть), где уже стояли папа, мама и члены Управы. Папа был с хлебом-солью, мама с небольшим букетом цветов (мы обрезали все кливии, которые у нас в это время цвели). Вскоре к Управе подошла громадная толпа с красными флагами. Не смолкало «ура», звучала музыка. Потом папа с членами Управы подошел к офицерам и обратился с речью к собравшимся. Хлеб-соль и букет были переданы офицерам, которые стояли во главе манифестации. После этого солдаты качали офицеров, качали папу. Кричали «ура». Народу было очень много. Вообще было очень торжественно. После того, как толпа прошла дальше, с членами Управы подошел к офицерам и обратился с речью к собравшимся. Хлеб-соль и букет были переданы офицерам, которые стояли во главе манифестации. После этого солдаты качали офицеров, качали папу. Кричали «ура». Народу было очень много. Вообще было очень торжественно. После того, как толпа прошла дальше, в Управе началось заседание Городской Думы. Началось и идет пока все хорошо, но что будет дальше? Дай Бог, чтобы все кончилось хорошо, и чтобы война кончилась с успехом, и чтобы дальнейшая и государственная, и личная жизнь шла, как следует, разумно и с пользой. А пока, да здравствует свободная Россия! И да здравствуют граждане новой России!

13 апреля 1917 года. Четверг. Усмань. Давно уже не брала я свой дневник в руки, а за это время было так много интересного. Последнее время почти каждый день где-нибудь какое-нибудь собрание, митинг. И, в особенности, старается прапорщик здешнего полка Моисеев. Я прямо удивляюсь, как это у него хватает времени и сил, ведь он буквально с одного собрания бежит на другое и говорит, говорит...

4 июня 1917 года. Воскресенье. Усмань. Давно не брала я в руки свой дневник. А в это время у нас в России совершается что-то ужасное. В войсках — и на фронте, и в тылу полнейший беспорядок. Дисциплины нет никакой, солдаты не слушаются офицеров, не желают воевать, братаются с австрийцами и немцами, которые пользуются этим, чтобы выведать что-нибудь о расположении русских войск и на другой день с успехом разгромить, разбить братавшихся накануне солдат.

26 июля 1917 года. Среда. Малинки. Только сейчас Фимочка приехала из города и привезла известие, что 212 полк никак не желает уходить из Усмани, а эти 200 человек солдат, и теперь уже 50 офицеров, в числе которых находится Владимир Митрофанович, по-видимому, в силу того, что 212 полк остается, уходят. Это прямо-таки возмутительно! Половина полка ушла, дерется уже, быть может, а эти разжиревшие, ничего не делающие солдаты остаются, чтобы «вносить успокоение среди граждан Усмани». То есть вернее сказать, производить между ними смуту, беспорядки, ссоры. Нет, это прямо безобразие! По-моему, надо бы собраться жителям Усмани, да и возбудить бы ходатайство об удалении 212 полка. Ведь мне кажется, что большинство жителей, по крайней мере, сознательных, против полка, так как видно, что эти солдаты, именно солдаты 212 полка, сталкивают между собой усманцев, ссорят их. Надо, надо их обязательно вытурить...

Как странно устроен человек! Он почти не бывает доволен настоящим. Так и я. Когда я жила в Усмани, я совершенно не ценила своей жизни, наоборот, я считала себя чуть ли не одним из самых несчастных существ на земле. Мне было и скучно, и тяготилась я обращением со мной мамы, так как я находила, что она чрезмерно строга ко мне, вообще считала себя чуть ли не мученицей, во всяком случае, заслуживающей большего сострадания. Как я была глупа тогда! Теперь, когда вся эта жизнь почти что отошла в область предания, как стала она мне дорога, как я хочу ее возвращения! Нет, действительно, жизнь мне дала хороший, только чересчур уж тяжелый урок. Мне кажется, что все эти последние события оставили на моей душе большой, может быть, неизгладимый след. Что-то переменилось во мне за последнее время. Я как бы выросла сразу. Мне кажется, что душа моя стала просыпаться и только теперь стала понимать как следует окружающее меня. Стала теперь только разбираться более или менее самостоятельно во всем происходящем. Только теперь у меня стали определяться вкусы, стремления, интересы, стали намечаться более определенные цели жизни. По крайней мере, мне так кажется. Теперь только оценила я вполне свою прежнюю усман-скую жизнь, теперь только почувствовала, как я была счастлива в спокойной семейной обстановке, в кругу близких сердцу людей, любимых мною и любящих меня. Теперь, особенно последнее время, так часто вспоминаю я различные эпизоды из прошлого. Господи, неужели никогда это прошлое не станет снова настоящим? Ведь это будет ужасно!

16 января 1919 года. Мытищи. Вот уже прошло почти три месяца, как я живу в Мытищах. Исполнилась моя заветная мечта: я уехала из «ненавистной» Усмани и живу вместе с Наталкой, которую я так люблю. Но что за чудо? Вместо того чтобы радоваться этому, я начинаю тосковать, рваться туда, в Усмань, ставшую мне такой родной, близкой, любимой. Скучаю по оставшимся там людям...
Как странно устроен человек! Он почти не бывает доволен настоящим. Так и я. Когда я жила в Усмани, я совершенно не ценила своей жизни, наоборот, я считала себя чуть ли не одним из самых несчастных существ на земле. Мне было и скучно, и тяготилась я обращением со мной мамы, так как я находила, что она чрезмерно строга ко мне, вообще считала себя чуть ли не мученицей, во всяком случае, заслуживающей большего сострадания. Как я была глупа тогда! Теперь, когда вся эта жизнь почти что отошла в область предания, как стала она мне дорога, как я хочу ее возвращения! Нет, действительно, жизнь мне дала хороший, только чересчур уж тяжелый урок. Мне кажется, что все эти последние события оставили на моей душе большой, может быть, неизгладимый след. Что-то переменилось во мне за последнее время. Я как бы выросла сразу. Мне кажется, что душа моя стала просыпаться и только теперь стала понимать как следует окружающее меня. Стала теперь только разбираться более или менее самостоятельно во всем происходящем. Только теперь у меня стали определяться вкусы, стремления, интересы, стали намечаться более определенные цели жизни. По крайней мере, мне так кажется. Теперь только оценила я вполне свою прежнюю усман-скую жизнь, теперь только почувствовала, как я была счастлива в спокойной семейной обстановке, в кругу близких сердцу людей, любимых мною и любящих меня. Теперь, особенно последнее время, так часто вспоминаю я различные эпизоды из прошлого. Господи, неужели никогда это прошлое не станет снова настоящим? Ведь это будет ужасно!

5 декабря 1919 года. Пятница Вчера мне до безумия было тоскливо, хотелось к своим любимым. Захотелось снова быть в своей семье, видеть вокруг себя близкие, любимые лица, приятные, красивые, удобные вещи. Когда же вместо этого вокруг себя я видела голые стены, едва прикрытые картинками и открытками, которые, кстати сказать, совсем не украшают их, четыре убогих кровати, стол и табуретки, сердце у меня сжималось больно, больно. Когда вместо папы, мамы, мальчиков и других дорогих мне людей, я встречала около себя лица Юли и Ани (Вера уходила к себе домой), у меня на глазах навертывались слезы, и что-то поднималось к горлу. И я с трудом сдерживала себя, чтобы не закричать во весь голос, упасть на постель и плакать, плакать до изнеможения...

Как часто вспоминаю я свое детство или свою гимназическую жизнь. Вспоминается мне наш спектакль. Как весело бывало на репетициях! Как хорошо собирались мы после уроков и репетировали, сколько смеху бывало, сколько шуток! Мне определенно захотелось сейчас сидеть в нашем старом кабинете в уголочке тахты, чтобы на письменном столе горела лампа и освещала бы стол и людей, сидящих около него. А в остальной комнате царил бы полумрак.

Подготовил Николай НИЖЕГОРОДОВ, краевед.