Проза

Валерий Зенин
БЛИКИ АВГУСТА
Рассказ

— Что ты, детка! Ведь любовь — это же сплошной обман. Чудесный об­ман со стороны матушки-природы. Взгляни на это сливовое дерево! И оно сейчас обманывает тебя: выглядит куда красивее, чем окажется потом. Было бы просто ужасно, если бы лю­бовь имела хоть какое-то отношение к правде. Слава Богу, что растреклятые моралисты не властны над всем».
 Ремарк Э.М. «Три товарища»

А нужно ли моей душе то, о чем я задумал написать? Надо ли мне и тому, кто прочитает? И не будет ли это тон­ким грехом, или литераторы просто пишут?
Обозначились во мне как-то вдруг новые мысли во время замысла расска­за, сюжет которого я обдумывал с обе­да; и решил окончательно, после того, как открыл и наугад прочитал несколь­ко последних страниц Бунинской «Жизни Арсеньева», — буду писать.
Не всколыхнет ли задуманное не­нужные воспоминания, мысленные страстишки? И не отзовется ли свистя­щим бумерангом некогда страстно мною пережитое, на мне и близких мне людях? Не сорвусь ли в свой послед­ний полёт в погоне за чувственной страстью, которая может вновь во­влечь в непредвиденную карусель со­бытий...
Я помнил её с тех пор, когда мне было лет двенадцать. Она была года на четыре младше и жила на соседней улице. Виделись мы в детских играх очень редко, просто я знал, что она там есть, в третьем доме от угла.
Потом долгие годы — два десятиле­тия, я совсем не задавался вопросом: где она, что делает, где живет.
Помнил и то, что было девять лет назад. Одолеваемый страстным влече­нием, я предложил ей, дней через де­сять после смерти мужа — очень страшной смерти, — поехать в монас­тырь. Был я и тогда человеком верую­щим, но меня несло, я не мог ждать, и предложил, сам не зная зачем. Госпо­ди, вот ведь был бы грех, если бы она согласилась!
Ехать в монастырь преисполнен­ным жарким влечением, как бы для оп­лакивания ее мужа. Бред, сущий бред!
Она нравилась почти всем. Многие ее любили, и, видимо, все желали быть с ней, как с женщиной. Она красива.
В месте, где она работала, часто можно было встретить мужчин, кото­рые заходили вроде за покупками, — за покупками тоже, — но на самом де­ле посмотреть на нее. Я часто видел одного, пуританского вида (да и не только вида) мужчину, частенько захо­дившего смотреть на неё: как бы для выбора товара на прилавках.
— А мне уже предлагали съездить в монастырь, — только что! — сказала она. И действительно, она долго разго­варивала с каким-то молодым челове­ком: высоким, с картинной внешнос­тью.
— ...Заходите еще! — сказала она в конце нашей беседы. Как это меня об­надежило! «Заходите еще!» После этих слов я поехал в лес: машина летела на крыльях и я вместе с ней. Там я смотрел на верхушки сосен, на голубое небо, и начал от избытка чувств бросать какие-то сухие палки на сосны, так, чтобы они повисали на ветках. Все застряли; и я сказал себе: «Это к счастью, значит всё получится; и я буду с ней!»
К тому времени я знал, давно знал: женщины обожают нестандартность, новизну, в чем бы это ни выражалось, — разумеется, красивую и тонко про­думанную, некую неожиданность, я бы сказал, мужскую оригинальность и, в общем-то, в большой мере безрассуд­ство. Я заготовил такой сюрприз, на случай нашей поездки.
Но она не состоялась, не состоя­лось b d` une manire originale (ориги­нально — франц.). Затея мне очень по­нравилась, думаю, и она была бы в оп­ределенной степени потрясена моей выдумкой.
Месяц май. Мы останавливаемся, отъехав от города километров двад­цать. Захожу в придорожный лесок: «Я сейчас, на минутку», и выхожу оттуда с букетом роз, до того час назад припря­танным. Думаю, ее бы это поразило. «Вот, попались розы, интересный слу­чай — в мае розы... нарвал букетик, прошу!» Сказал бы я что-то вроде это­го.
Сейчас, с вершины лет и вершины неких приобретений, я задаюсь вопро­сом: как бы выглядело все это смеше­ние из любовной страсти, недавней страшной смерти близкого ей челове­ка, поездки в монастырь, букета роз и похотливых мыслей.
Трудно себе сейчас представить бо­лее изощренное и тонкое сочетание грехов, цепи грехов, золотой цепи, ибо грех всегда пленяет и завораживает, как блистающие монеты в солнечных бликах, как отблески бриллиантовых граней. И поначалу цепь эта искрится на твоей груди, и песня души разлива­ется бриллиантовым переливом за края неба, мира, земли.
Ты можешь видеть во тьме исходя­щий от неё свет, можешь построить из золотых звеньев лестницу и взобраться до облаков. Но чем она длиннее, тем мельче становятся звенья — тяжелее. Тебе кажется, что это подарок Бога, но не играют уже звенья золотыми отбле­сками. Опрокидывается земля, тяжеле­ет небо, тяжелеет цепочка золотого ог­ня, и в какой-то момент, трудноулови­мый, твоя голова склоняется под ее тя­жестью, хотя ты еще стоишь в непони­мании происходящего и гордо смот­ришь вперед. И так согревающее золо­тое сияние превращается в матовый холод железа, и это превращение скло­няет твою голову долу к мерцающему огоньку перед иконами с надеждой но­вого перерождения. И тепло малыми частицами, не разливом, не чрез края, а тоненькой торной струйкой прихо­дит на смену сковавшей тебя душев­ной стуже.
Думаю, я не создан для того, чтобы иметь любовницу, в этом мире мне предначертаны иные пути. Мы поигра­ли с ней недели три и всё. Все разби­лось, что и не создавалось. Все распа­лось, что и не строилось.
Иногда я заходил и видел ее; поку­пал вещи, нужные мне, и говорил: «Здравствуйте»... «До свидания».
В сердце ничего не было, и — слава Богу!
Женская красота. В этом мире она необходима. Трагедии, смерти, поме­шательства, любовь. Сложно или про­сто... Таким Бог создал мир.
Сейчас у меня какой-то период в жизни, видимо, свойственный многим мужчинам моего возраста. Разница – я знаю – в вере. В кого или во что, другой вопрос. Она держит меня, дает надежду, заставляет разум искать во всем логику мироздания. Логику возраста, логику мужчины и женщины.
Сегодня я увидел ее в законченности и тишине умирающего августовского лета.
Оказалось, что в мага­зине — недавно открыв­шемся, небольшом, скорее павильоне, — работает она. Я зашел туда, походя, по­смотреть на новое произве­дение из серии торгово-за­купочного бизнеса. Я не сразу узнал её. Да, за при­лавком она. Она-то узнала меня уже сквозь стеклян­ные двери — это у женщин не отнять!
И что с того? Что ей до меня, и мне до неё? Но сердце чуть подстукнуло и немного растерялось. Кра­сивая, побери её свет или тьма! Тут же подумалось: да тебе бы в Голливудские звезды, внешне — вполне, если не лучше. Чувств не было, кроме предательско­го холодка в груди.
Как-то одному знакомо­му я сказал: «Тот не мужчи­на в нашем городе, кто не увлёкся хоть раз ею». Мне стало жаль ее: мелирован­ные длинные волосы, изящ­ность, обаяние, витавшее вокруг неё, её красоту за барьером из колбасы, чип­сов и прочей этикеточной пестроты.
Счастлива ли она? Не знаю, да и, как говорят, знать нет желания. Взгля­дом мы не встретились, я и сам не искал этого, — да и зачем; так, скользящие, словно сквозь туман, два — три взора. Вышел покупа­тель. Мы остались одни.
— Вам что-нибудь на­до? — спросила она.
— Да нет. Зашел посмо­треть на новый магазин... Это ты. Нина, а я тебя сра­зу не узнал.
— Да... я.
— А там что, вроде бы нормально работать было...
— Не сложились отно­шения с хозяином...
Она села подтачивать пилочкой ногти.
— Ну, пока...
— Счастливо...
Девять лет назад у меня была престижная по тем временам машина. Я назна­чил ей свидание. Записка о месте и времени была вло­жена в книгу, которую я ей дал (книгу религиозного содержания, были же дни ее скорби...); нужна ли она была ей? И в этой книге за­писка, записка на грех...
Я часто заходил в мага­зин, где она работала. Она подавала значительную надежду на встречу. Мы о чем-то говорили, несколь­кими фразами. Как-то я прямо так и сказал: «Мне нужен друг в женском об­лике!». Ее ответом было молчание, и, как мне по­мнится, минимум эмоций.
«Пьянство — это доб­ровольное сумасшествие». Я бы сказал что-то похожее и про любовь; платоничес­кую, физическую, не знаю какую, любовь, как мы ее понимаем — мужчины и женщины. Разница в том, что в первое, из-за слабово­лия, человек ввергает себя сам. А второе ниспосылает­ся из каких-то миров — ми­ра света и в какой-то степе­ни - какой? — мира тьмы. Однажды я нашел подтверждение и убедился в праве на существование такой те­ории, своих своеобразных домыслов.
Не помню, как называ­лась телепередача, в кото­рой, вполне серьезно, глав­врач одной из психиатриче­ских клиник — кандидат наук — говорил о том же: «При любви, влюбленности разум отказывает служить человеку, и он становится психически ненормальным, с алогичным мышлением». Я продолжил далее. Но ведь Бог, когда хочет нака­зать человека, отнимает у него разум. Все это очень престранно... Не хочется заглядывать дальше...
Я сидел в своей «пре­стижной» модели «Жигу­лей» и ждал ее у памятника Нобелевскому лауреату; та­кое я выбрал место для встречи. И вот оно — вре­мя! За три — четыре мину­ты или ровно в срок на об­ратной стороне улицы сре­ди молодой майской зелени прошла женщина в светлом платье с маленькой белой сумочкой. Это была не она. Но поведение женщины за­ставило обратить на нее внимание. Она несколько раз посмотрела в мою сто­рону, как-то необычно, с особым вниманием; про­шла квартал, оглядывалась еще несколько раз, постоя­ла на остановке и села в ав­тобус. Скорее всего, это бы­ла ее подруга. Разведчик. Женский прием из тактики установления ли или нет отношений.
Моя сестра, с которой я поделился свалившимся на меня счастьем или страда­нием, сказала: если не при­дет во второй раз, значит все; посвятив меня в неко­торые женские хитрости. Она не пришла. В записке я назначил сразу же и второе время и день, чисто с прак­тической точки зрения. Вдруг ей было бы неудобно первое время?
Перед второй встречей я очень волновался, долго, целый час, ездил на маши­не, уезжал за город; дорога успокаивает. Напряжен­ный, с потоком каких-то мысленных фантазий, я сто­ял перед закрытым желез­нодорожным переездом — до встречи оставалось ми­нут пятнадцать — и вдру почувствовал, что рядом, словно человек-невидимка, явственно, кто-то сидит. Та­кое было со мной два раза в жизни; сейчас и еще — поз­же, и я мысленно слышал его голос: «Не придет — ни­чего страшного, неизвест­но, каков Божий промысел, что из этого бы вышло, если бы пришла, и что бы тебя ждало в будущем».
Это меня успокоило. Он ещё сидел невидимо со мной минут пять, вселяя бодрость и давая какую-то силу, силу будущности, и исчез, как бы оставаясь где-то рядом, но ощущение че­ловека-невидимки прошло. Было ли так все на самом деле или только казалось, что так происходит?
Моя сестра была очень красива, наверное, как та, которую я желал обнять, сблизиться. Женская кра­сота! Она лишает разума, данного нам Богом?
Любовь к женщине — что это? Я расстелил свои мечты перед её ногами. Она не пошла по ним, не растоптала, не обошла — она отвернулась. Нет гор­ше гибели, чем гибель на­дежды. Скажешь ли после этого: «Нет, не прав тот врач»... или задумаешься вновь и вновь о законах, нам не ведомых. Наверно, это не была любовь: но страсть, плотское влечение, желание самца. Как близко к любви? Появление новой жизни, пика земного бытия жизни, посланной Богом в мгновение страсти, без­умия, влечения, обожа­ния... Нет, не понимаю до конца слово «любовь», ни в библейской трактовке, ни в законах земных.
Ее лицо - это и Софи Лорен в молодые годы, и где-то Зинаида Кириенко, исполнительница роли На­тальи из «Тихого Дона», и что-то знойное, дикое и не­обузданное от лиц острови­тянок южных морей.
Видимо, я скажу и об этом. Ее муж покончил с собой из-за неё и какого-то семейного разлада — так говорили в городе...
Сейчас, когда я пишу эти строки, спрашиваю себя, что меня заставляет их писать.? Скорее всего слова Хемингуэя: «Я бужу просто записывать всё, что когда- либо видел, и то, что каза­лось мне интересно, я напи­шу по рассказу обо всем, что знаю».
Так иногда обидно быва­ет и жалко за красивых жен­щин легкого поведения (это не о ней). Они могли бы ос­частливить своей красотой хорошего мужика. В семей­ном уюте украсить его жизнь. Но не прост наш мир, обманчив и многогранен.
Как может быть красив человек от внутреннего струящегося тепла, смире­ния, тихого голоса, искрен­ности! Он внешне непри­влекателен, но внутренне красив. Красота эта виднее, ярче после какого-то вре­мени общения с ним. И внешнее покрывается внут­ренним.
И напротив -  внеш­ность, будь она сама при­влекательность, сама мило­видность, становится от­талкивающей, если нет вну­треннего света. Приоткро­ется человек, и увидишь тьму, гордыню, корысть, за­висть, эгоизм разного рода, лицемерие. И всё: смазли­вое личико, — не более, а иногда и страшное — в мгновения царствования на нем темных граней души.
Она знала и знает себе цену. Множество мужчин толпилось вокруг неё. Её выбор — это её дело. И сей­час, наверняка, подумала, что в этот магазинчик я за­шел посмотреть на неё. И уверен: чуть-чуть, но будет ждать очередного визита. Это будет тешить ее само­любие.
Может быть, я зайду, осенью или зимой. Для че­го? Да чтобы посмотреть на нее и, может быть, ещё что- то понять в тайне «изгнания из Эдемского сада Адама и Евы» Да! И для самоутвер ждения! Ибо создан был первым мужчина, а затем женщина, помощник ему, и дабы не было ему скучно (какой библейский пафос, но я не откажусь от него!
И да не будет никому обидно: каковы женшинь таковы и мужчины.
Каковы мужчины, таковы женщины; и время, уплотненное и жестокое. Бросающее нам вызовы.
Впрочем, я по возможности всегда старался держать марку. «Просто нал: быть мужиком и любить по-русски»: беречь и защищать, без суеты...
А вот так, вдруг, проявил она инициативу и все остальные женские штучки да скажи: «Давай, мол, увидимся, встретимся»... Или, что там еще могла бы она сказать?
Позвала бы, каким там образом, я не знаю. Ведь пошел бы, и пришел: из-за волос, глаз, из-за тонких и, как мне кажется, почти идеаль­ных черт лица, линии носа, изгибов губ, и этих взлетающих во флиртово-кокетливом взлете ресниц (я говорил о Софи Лорен). Ведь побежал бы, и пошел!
Где он, разум? Где я, мудрый, умный человек, как говорят обо мне некоторые, вовсе не глупые люди. Где ты, Господи?...
И еще мне говорила сестра, что вселяло и вселяет надежду: может побежал, и был бы с ней, если бы она захотела.
Но когда-то увидел бы её мир. Её саму, изнутри. И это могло бы отвернуть. Навсегда. После общения. Этот человек стал бы мне просто неинтересен, будь он дважды Софи Лорен и трижды Джиной Лоллобриджидой. Думаю, я к этому готов. Ибо в этом человеке нет света и добра. Победи­ла бы физиология, кама-су- тра? Вряд ли. Для меня че­ловек — женщина тогда, ко­гда она сможет зажечь све­чу для другого, стать опо­рой в труднейшие дни ис­пытаний. Тогда, когда жен­щина скажет: "Жалею тебя". И я уберегу и защищу её, чего бы мне это ни стоило. Наверное, есть все же не­кое правило, закономер­ность. Физическая красота, как и богатство, развраща­ет душу. И если от родите­лей не передано немного наследственной доброты, образ женщины тускнеет, теряет привлекательность. Впрочем, не бывает правил без исключений. И, кажет­ся, я догадываюсь, почему у меня не состоялись с ней отношения, но это будет не в меру откровенно. И есть ли эта женщина, о которой я написал, правило или ис­ключение, не берусь су­дить; да я и не знаю. Слиш­ком мало мы общались с ней для того, чтобы напи­сать что-то другое, — что­бы сказать что-то боль­шее...