Проза

Задонский Николай

УСМАНСКИЕ ВСТРЕЧИ
Очерк

В 1924 году председателем Задонс­кого уездного исполнительного коми­тета был Василий Иванович Шереме­тьев. А я заведовал тогда уездным аген­тством Центропечать, вскоре преобра­зованным в райагентство Госиздата, оставаясь собственным корреспонден­том воронежских газет. Шереметьев, бывший матрос, огромный, широко­плечий, ходивший вразвалку, очень дружил со мной, живо интересовался моей журналистской работой. Мы ча­сто ездили с ним в Воронеж, гостем моим бывал он постоянно.

Между тем Задонский уезд расформировывали. Город превра­щался в волостное село. Шереметьева перевели в Усмань, а в конце года я тоже покинул город своей юности, пере­брался в Воронеж.

И вот как-то летом приезжает ко мне Василий Иванович, — он был предсе­дателем Усманского уисполкома, — всячески расхваливает свой город и неожиданно предлагает:
— Перебирайся-ка, друг милый, к нам. Право, в накладе не останешься.
— А что мне у вас делать? — уди­вился я.
— Вот послушай, — сказал Васи­лий Иванович. — У нас имеется при исполкоме объединение, куда входят типография и книжные магазины. Бу­дешь управляющим, можешь и книж­ки издавать, если сбыт для них найдешь. Инициативу твою, во всяком случае, никак стеснять не будем. Понял? И сред­ства для оборота на первый случай, если понадобятся, отпустим.
— Гм... соблазнительно. И все же не очень ясно, что от меня требуется.
— Скрывать не буду, объединение для нас очень убыточно. Хочется, чтоб это предприятие хотя бы само себя окупало...
— А сколько в этом предприятии служащих?
— Типография большая да магази­ны. Вероятно, всего около ста человек наберется... А оклад положим тебе на уровне ответственного работника. Если же со временем добьешься прибыль­ности, то не постоим и за хорошим до­бавочным вознаграждением. Можем заключить с тобой соответствующий договор.

В конце концов я согласился и осе­нью 1925 года переехал с женой и трех­летней дочкой в Усмань, где поселился на Советской улице, на втором этаже небольшого кирпичного дома.
Город производил удручающее впечатление. И осень, как на грех, вы­далась ужасная. Дули северные вет­ры, холодный колючий дождь сеял, не переставая, и днем и ночью, улицы немощеные, грязь всюду неимовер­ная, освещение скудное, воду носили из колодца, печи топили дровами, в комнатах не выветривался дым. Сло­вом, никаких бытовых удобств не было и в помине.

В памяти сохранился трагический случай. В октябрьские праздники в цен­тре города, на проспекте Карла Марк­са, утонул какой-то старик. Дощатые тротуары от дождя ослизли, старик споткнулся, упал в наполненную водой канаву и не поднялся.

До станции от города — около трех километров — ездили на конном транс­порте, машины тогда не ходили. И тут, по дороге от станции в город, я встре­тил однажды обоз возчиков, доставляв­ший товар в потребсоюз. На одной те­леге сидел в дождевом плаще и простых сапогах высокий, худощавый, средних лет человек и курил махорку. Мой из­возчик, знавший, кажется, всех усманцев, почтительно с ним раскланялся и пояснил:
— Знаете, кто этот человек? Писа­тель Завадовский. Он за политику до ре­волюции на каторге находился...
Я фамилии такого писателя не слы­шал и усомнился:
— Почему же, если так, он теперь извозом занимается?
— Да, видать, заработки-то от писательства плохи, а кормиться надо, — вздохнул извозчик. — Что поделаешь!
Вскоре я познакомился с Леонидом Николаевичем Завадовским. Он тогда только начинал литературную деятель­ность. В московском ежемесячнике «Тридцать дней» был напечатан его первый рассказ «Бурун», столичные журналы опубликовали еще несколько его рассказов, преимущественно из охотничьей жизни в Сибири. Рассказы эти выделялись большой достоверностью, поразительно точными наблюдениями, сочным, красочным языком.

Леонид Николаевич входил в литературу как сложив­шийся мастер слова, имея за плечами трудную судьбу и большой жизненный опыт. Еще юношей он примкнул к партии социалистов-революционеров, участвовал в их тер­рористических актах против царских сатрапов, за что был выслан в далекую Якутию, откуда возвратился после Ок­тябрьской революции. Безоговорочно став на сторону Со­ветской власти и порвав с эсерами, он некоторое время работал уполномоченным Тамбовского губпродкома, а затем целиком посвятил себя литературе.
Леонид Николаевич отличался редким трудолюбием. Он делал все: сажал деревья, носил воду, столярничал, зани­мался извозом, не пренебрегал никаким физическим тру­дом, с рук его не сходили мозоли. А лучшим отдыхом для него была охота. Бродить по полям с собакой или на лес­ной поляне в весенний рассветный час ожидать, затаив ды­хание, когда затокует тетерев, он мог сколько угодно.

— Надо быть ближе к природе, — часто говаривал он, — надо любить и чувствовать ее. Это — истинное наслаж­дение!

Я часто днем заходил к Завадовскому и неизменно зас­тавал его за письменным столом, на котором лежали уже стопки исписанных четким убористым почерком черно­виков. Жена его, преподавательница русского языка, Вар­вара Сергеевна в это время обычно была в школе, пятилет­ний сын Димка, как все ласково его звали, где-то играл, а в кабинете стоял столбом дым от табака — Леонид Нико­лаевич никак не мог бросить курить, хотя отлично созна­вал вред никотина. Здесь же на полу, положив на лапы ум­ную морду, дремал и сторожил хозяина знаменитый пес Бурун — чистопородная сибирская лайка с длинной чер­ной блестящей шерстью.
— Это мое единственное ценное приобретение, сде­ланное в Сибири, — говорил Завадовский, лаская собаку.
— Старый милый друг, которому я многим обязан.
— В частности, как будто и своим первым рассказом, - замечаю я.
— Да, конечно... Некоторые эпизоды в рассказе бук­вально списаны с него, и название тоже...
В 1926 году в Москве вышла первая книга рассказов Завадовского «Вражда», сразу обратившая на себя внима­ние критиков, единодушно отозвавшихся о сборнике как о примечательном явлении в современной литературе.
Помню, как Завадовский приехал из Москвы необычай­но оживленный, принес мне свою книгу с дарственной над­писью и, будучи в хорошем настроении, до полуночи рас­сказывал о московских новостях. Мне почему-то запом­нилось посещение им Евдоксии Федоровны Никитиной, замечательной русской женщины, создательницы бесцен­ной коллекции писательских рукописей, автографов, порт­ретов, стоявшей тогда во главе издательства «Никитинские субботники». Завадовский рассказывал восторженно:
— Нет, представьте только, какой подвиг, — я не могу подыскать иного слова, — совершает Евдоксия Федоров­на! Бескорыстно, во имя будущего, для наших потомков! Какое прекрасное и нужное начинание!
И еще вспоминается, как Завадовский читал у меня только что написанный рассказ «Железный круг». Леонид Николаевич находился в том состоянии творческой взволнованности, которое присуще каждому подлинному художнику и невольно ощущается всеми, кто соприкасается с ним.
Завадовский читал неторопливо, глухим негромким го­лосом, просто и ровно, не выделяя никаких фраз и слов, изредка тихо покашливая: «Волки жили в самом глухом квартале...»
С первой же этой фразы я был захвачен замечательным рассказом, его сюжетным развитием, глубиной философ­ского смысла. И долго еще потом находился под впечатле­нием этого небольшого литературного шедевра.

...Зимой город как будто хорошел. Исчезала грязь, легко дышалось, приятно хрустел под ногами снег. Сколько раз в ранние зимние сумерки гуляли мы с Леонидом Николае­вичем по тихим усманским улицам и без конца говорили о литературных событиях, о новых книгах, делились мысля­ми о своих творческих замыслах.
Иногда в этих прогулках и беседах принимал участие молодой поэт Павел Кустов, ему тогда не было еще и двадцати лет. Мы любили его за ис­кренность и восторженное восприятие земного бытия. Он, сопровождая нас, читал стихи:

Золотая осени пора,
Ты убор свой прокутила где-то,
И в соломе нашего двора
Не твоя ли песенка пропета?
Над притихшим стадом деревень,
Загремев сосновою телегой,
Ты свою заржавленную тень
Обрядила синькою и снегом.
И когда певучая метель
Серебром зимьготяжелеет,
Лишь одна взлохмаченная ель
О тебе ничуть не пожалеет.

Через три дома от моей квартиры жила скромная и ми­лая девушка Лиза Пестова. Дочка моя Надя очень привяза­лась к Лизе и постоянно сидела с нею на лавочке перед домом. Паша Кустов тогда ухаживал за Лизой, и тут, близ дома, я с ним и познакомился.

Позднее в одном из писем ко мне он вспоминал: «Я часто бывал у Завадовских, и у тебя на квартире, и в книж­ном магазине, где, помнится, ты работал в то время. Стихи свои читал я и тебе лично, и Завадовскому, и выступал с ними на общегородских вечерах и собраниях. У тебя дома я бывал не один раз, помимо бесед с тобой, тогда уже довольно опытным литератором, я любил порыться в тво­ей библиотеке — она была обширна по тому времени. По­мню, с какой жадностью ухватился я за только что выпу­щенное четырехтомное собрание сочинений Сергея Есе­нина — с березками на фоне голубого неба, с плывущими по нему белыми облаками, ведь я так любил этого замеча­тельного русского поэта! Много беседовали мы о литера­турных направлениях. Ты, по-моему, в те годы склонялся к имажинизму. Ты издал тогда мою первую книжицу, неболь­шую пьеску для клубных сцен — «Степка Митяев»... Хоро­шие были годы! Молодость, жадная тяга к литературе!
Большая дружба, несмотря на разницу в летах, связыва­ла меня не только с тобой, но и с Завадовским. Из встреч с тобой почему-то осталась в памяти такая сцена: прихожу в магазин, ты с меланхоличным видом сидишь на прилавке, побалтывая ногой. Заговорили о стихах. Что-то ты мне чи­таешь, что-то читаю я. Заходят покупатели — какие-то школьники, — что-то у тебя спрашивают. Ты машешь им рукой и продолжаешь самозабвенно читать стихи. Они ухо­дят в некотором недоумении...
Читал я вам с Завадовским первые свои стихи. Среди них «Осень» и «Аленка», которая позднее была напечата­на в «Комсомольской правде», получив широкий отклик у молодежи».

...Прошла весна, промелькнуло лето. Поздней осенью 1926 года в Усмань приехали друзья — писатели Алексей Силыч Новиков-Прибой, Павел Георгиевич Низовой, Петр Алексеевич Ширяев и Петр Семенович Парфенов. Все были заядлыми охотниками и приехали сюда, соблазненные рас­сказами Завадовского о великолепных охотничьих усманских местах.

Алексея Силыча уже в то время читатели хорошо знали как автора морских рассказов, но «Цусима», главная его книга, не была еще написана. Низовой работал над боль­шим психологическим романом «Океан». Ширяев только начинал литературную деятельность, перед приездом в Ус­мань журнал «Новый мир» опубликовал его первую по­весть. Парфенов — партийный работник, дальневосточник, партизан, автор песни «По долинам и по взгорьям».

Писатели сняли большую общую квартиру. Им нрави­лась усманская тишина, они отдыхали здесь от столичной сутолоки, много времени проводили на охоте, а в ненаст­ную погоду, оставаясь дома, работали над своими произ­ведениями, вечерами же читали их друг другу, делились творческими замыслами.

Завадовский, разумеется, меня сразу всем представил, а я, в свою очередь, познакомил их со своим свояком Миха­илом Алексеевичем Ивановым. Он тоже был страстный:
Как задумал сын жениться,
Дозволенья стал просить...
Михаил Алексеевич, обладавший хорошим баритоном, подхватывал:
Дозволь, батюшка, жениться,
Позволь взять, кого люблю...
А мы все весело, хотя и не очень стройно, подпевали:
Ве-се-лый раз-го-вор...

Исполняли мы, конечно, и морские песни. Тут уж Си­лыча брало за живое, он вставал и начинал дирижировать:
Ты, моряк, красивый сам собою.
Тебе от роду двадцать лет....

Песня дальневосточных партизан «По долинам и по взго­рьям» в то время не была еще так широко известна, как сейчас. И мне помнится, как автор этой песни Парфенов возмущался, что кто-то из песенников присвоил себе ав­торство этой песни, и мы все тоже возмущались такой под­лостью.

Как-то раз Алексей Силыч, Завадовский, Низовой и Ши­ряев пришли без Парфенова, сказали, что он где-то задер­жался, и попросили мою жену подобрать по слуху мотив песни. Шура села за рояль, и, когда Петр Семенович вошел, Силыч объявил, что сейчас будет исполнена его знамени­тая песня, и мы дружно грянули:

По долинам и по взгорьям
Шла дивизия вперёд,
Чтобы с боем взять Приморье,
Белой армии оплот...

Пётр Семенович был глубоко тронут таким вниманием.

И еще об одном человеческом качестве Алексея Силы­ча. Он любил детей и любил заниматься с ними.
Однажды, увлеченный рассказом о каком-то охотни­чьем приключении, Силыч сложил полусогнутые ладони и крякнул, показывая как подсадные утки подзывают диких селезней. А в соседней детской комнате в это вре­мя играла моя четырехлетняя дочка. Она подумала, ве­роятно, что кто-то из нас принес в столовую живую утку, и, войдя сюда,.остановилась на пороге, оглядывая всех недоуменными глазами. Мы этого не заметили, но Си­лыч сразу сообразил, в чем дело, встал, улыбаясь, из-за стола, зашел в мой кабинет, дважды крякнул там и сделал вид, что ищет утку под диваном. Девочка вбежала в ка­бинет следом за ним и тоже стала старательно глядеть под диван, потом поднялась и сказала:

— Тут уточки нет...
— Где же она? — спросил Силыч. — Может, в твою комнату убежала? Пойдем посмотрим...
Они пошли в детскую, и там, улучив удобную минуту, Силыч опять тихо крякнул. Дочка продолжала искать. Игра продолжалась. А Силыч ласково глядел на девчушку, и добрая тихая улыбка не сходила с его смуглого лица.

Постоянным спутником Алексея Силыча в его поезд­ках был Павел Георгиевич Низовой. С детских лет он ра­ботал в типографиях, переменил немало других занятий, а все свободное время отдавал чтению. Книги он страс­тно любил, читал запоем, потом стал писать газетные заметки, сделался литератором и еще до Октябрьской ре­волюции редактировал в Москве какой-то прогрессив­ный журнальчик.

Ростом Павел Георгиевич был выше Силыча, казался очень скромным, застенчивым человеком, в поход­ке и манерах его чувствовалось что-то женственное, и отношение его к женщинам отличалось необыкновен­ным благородством, почтительностью, нежностью. Друзья писатели иной раз посмеивались над его чув­ствительной душой. Павел Георгиевич не обижался и добродушно отшучивался.

Совсем в другом плане представляется Петр Алексее­вич Ширяев. Высокий, статный, с правильными чертами лица и умными, темными, чуть печальными глазами, он весь был окутан романтикой прошлого и мог увлекательно, загораясь и пылая, часами говорить о том. Еще юношей примкнул он к революционному движению, дрался в 1905 году на баррикадах Пресни, сидел в Бутырках, затем, ли­шенный всех прав, сослан в Сибирь, откуда бежал за гра­ницу, став политическим эмигрантом.

Многие годы жил Петр Алексеевич в Париже, в Бель­гии, в Италии, хорошо говорил по-французски, еще лучше знал итальянский язык. В Россию возвратился в 1917 году и, увидев собственными глазами, что только одна партия большевиков, возглавляемая В.И. Лениным, пользуется до­верием народных масс, начисто отказался от связей с эсе­рами, к которым одно время примыкал. Хорошо знавший его в те годы Н. Смирнов, работавший в редакции «Нового мира», вспоминает: «Он был в какой-то мере человеком с внутренним надломом, что, конечно, обострялось и его тяжелой болезнью. Вместе с тем он с большим интересом и восхищением следил за развитием социалистического строительства и новой культуры в нашей стране.
—Да, это факт: только Октябрьская революция под­няла к жизни и творчеству несметные народные пласты, — не раз говорил он».

Мне почему-то особенно врезался в память рассказ Пет­ра Алексеевича о том, как он, будучи в эмиграции, посетил знаменитое казино в Монте-Карло.
— И здесь, среди игроков, — рассказывал Петр Алексе­евич, — я приметил молодого человека прекрасной на­ружности. Он ставил на один и тот же номер, каждый раз при этом все увеличивая ставки. Кто такой он был, я не знал, лишь догадывался о его богатстве по ставкам и по сдержанной манере игры. Ему явно не везло, он все время проигрывал. Наконец после традиционного возгласа кру­пье: «Делайте ваши ставки, господа!» молодой человек не­рвно и порывисто двинул все на тот же номер крупную сумму и, закусив губы, бледный, как смерть, засунув руку под фрак, стал ожидать результата. Счастье наконец-то ему улыбнулось. Его номер выиграл. Он должен был получить огромную сумму, во много раз превышавшую прежний проигрыш. Все кинулись к нему с поздравлениями. Такой исход, такой редкий случай! А он продолжал сидеть молча, неподвижно, все в том же положении, глядя какими-то ос­текленевшими глазами на людскую суету вокруг него, и только чуть-чуть нервически дрожали его губы. Крупье по­додвинул груду золота и банкнот. Целое состояние! Взгля­ды окружавших его игроков алчно засверкали. А он все сидел и молчал. Потом медленно стал вытаскивать из-под фрака руку, и тут вдруг мы увидели, что вся ладонь его залита кровью. Это он, ожидая результата игры, вцепился ногтями в голое тело, ибо под фраком не было даже ру­башки... А позднее я узнал историю этого молодого игро­ка. Он был кассиром какой-то английской акционерной ком­пании. Влюбился в дочь капиталиста, а тот дал ему понять, что человек без состояния не может быть его зятем. «Ка­ким же образом, сэр, я могу его приобрести?» — спросил наивный молодой человек. «А это ваше дело, любым спо­собом, — цинично отметил капиталист, — деньги не пах­нут, сударь!» Тогда кассир забрал из банка большую сум­му денег, решив во что бы то ни стало выиграть или покон­чить с собой. На этот раз ему чертовски повезло! А не будь этого случая, в Монте-Карло прибавилась бы еще одна безымянная могила к тысячам других, где похоронены иг­роки-самоубийцы. Вот каковы нравы на Западе! Не знаю, говорил ли еще кому Петр Алексеевич об этом, а в то время рассказ его, может быть, отчасти дополнен­ный вымыслом, нас сильно взволновал.

Ширяев, будучи в Усмани, - не помню только, в этом году или в следующем, — ездил отсюда на Хреновской кон­ный завод. Он уже тогда задумал писать об орловских рыса­ках и много, с большим знанием дела, говорил на эту тему. Алексей Силыч как-то спросил:
— Это что же будет, вроде толстовского «Холстомера»?
— Не совсем. Меня привлекают не столько рысаки, сколько люди, самоотверженно за ними ухаживающие.

Позднее, после смерти Петра Алексеевича, я прочитал превосходный его роман «Внук Тальони», вспомнил наши усманские встречи и понял, какого большого, талантливо­го писателя мы безвременно потеряли. Варвара Сергеевна Завадовская, жена Леонида Никола­евича, в одном из писем ко мне о той поре писала:

«В конце 1926 года приехали в Усмань Алексей Силыч, Ширяев, Низовой, Парфенов... Был организован литера­турный вечер, на который собралась вся усманская ин­теллигенция. Братья-писатели сняли квартиру, — тогда это было возможно, — и прожили в Усмани в этот раз больше месяца. Вечерами у них собирался народ, интере­сующийся литературой и охотой. Там велись интерес­ные разговоры, в которых и вы принимали участие, чи­тали вещи, готовящиеся к печати. Самым лучшим чте­цом был Ширяев, да, пожалуй, и самым интересным со­беседником».      ,

Летом 1927 года я покинул Усмань. А спустя ровно со­рок лет в осенний погожий день я вновь приехал сюда. За эти годы Усмань во многом изменила свой внешний вид. От станции в город теперь по асфальтированному шоссе ходил регулярно автобус, извозчиков и в помине не стало. Центр города довольно благоустроился, появилось много новых современных зданий, и, оказавшись на площади Ле­нина, я на первых порах не сразу разобрался, где нахожусь.

В райкоме КПСС, куда я зашел прежде всего, меня при­ветливо и любезно встретил секретарь Василий Сергеевич Гуров. Он — не здешний, липецкий, секретарем работает всего несколько месяцев, но, видимо, район успел изучить хорошо.

Население города не очень-то увеличилось: было со­рок лет назад двенадцать тысяч жителей, а сейчас восем­надцать. Но тогда в центре города дымила лишь одна зна­менитая Усманская махорочная фабрика, а ныне главенст­вует в городе завод литейного оборудования, где занято семьсот рабочих, имеется несколько других, более мелких предприятий. Ну и, как всюду, учащихся в средних и специ­альных учебных заведениях в Усмани больше, по крайней мере, в десять раз.

Василий Сергеевич читал мои книги, живо интересо­вался историческим прошлым нашей Родины и литерату­рой, он с большим любопытством выслушал мой рассказ о том, как некогда в Усмани жил Алексей Силыч Новиков- Прибой с группой писателей, а узнав, что у меня больные ноги, на целый день охотно уступил свою машину. Не скрою, что меня тронуло такое отношение, ибо в Задонске — родном городе, где я был летом, ничего подобного я не встретил.

...И вот я на улице Радищева, у знакомого  одноэтажного домика, где жил Леонид Николаевич Завадовский. С понятным волнением открываю калитку, вхожу в переднюю, где встречает меня Варвара Сергеевна. Да, годы, годы! Они, конечно, нас не пощадили, прибавили се­дин в волосах и морщинок на лицах. Но милую Варвару Сергеевну узнать было нетрудно.
— Видите, — со спокойной улыбкой на лице говорит она, — все сохраняется здесь почти в том же виде, как при Леониде Николаевиче...
Квартира небольшая: передняя, столовая, кабинет. Мно­го книг, много фотоснимков. Все, как прежде. Варвара Сер­геевна живет здесь почти безвыездно все эти годы и береж­но хранит память о муже.
Мы вспоминаем и уточняем многое. Я рассказываю, как впервые встретил Леонида Николаевича. Она вздыхает:
— Да, тогда нам трудно жилось. Леонид Николаевич еще не стал профессионалом-писателем и чем только ни занимался!
— А мне помнится, — говорю я, — что у вас в те годы жил, как будто учившийся в усманской школе сын Алексея Силыча, — забыл, как его звали...
— Анатолием. Но у нас он не жил. Отец снял для него большую комнату у Мальцевых, и сам не раз приезжал проведать сына, отдохнуть и поработать...
— По всей видимости, это было уже после моего отъез­да из Усмани?
— Да, как будто так...
— А вы не вспомните, Варвара Сергеевна, где и при каких обстоятельствах Леонид Николаевич познакомился с Новиковым-Прибоем?
— Нет, этого я не помню, но знаю, что когда он впервые сюда приехал, Леонид Николаевич с ним и с другими писа­телями находился уже в большой дружбе... Алексей Силыч очень любил мужа и относился к нему с трогательной не­жностью...
Варвара Сергеевна идет в кабинет, приносит немногие уцелевшие письма и фотоснимки.
— Вот, можете прочитать... Письмо Алексея Силыча. Оно, к сожалению, не датиро­вано, но, судя по всему, написано в 1928 или в 1929 году.

«Дорогой Леонид Николаевич! Прости, что так дол­го не отвечал на твое дружеское письмо... Игоренок наш болел, и благодаря его болезни я почти всю зиму ничего не писал.
Так у меня и застряла «Цусима» на одном месте. А теперь весна, тянет на охоту...
...В М.Т.П. недавно было общее собрание, два вечера длилось оно. Страсти настолько разгорелись, что писа­тели чуть не передрались между собой. Я избран предсе­дателем. Это мое большое несчастье: время отнимает, а главное, и в правлении продолжается борьба между двумя лицами — Артемом Веселым и Парфеновым. Сколь­ко я их ни мирил — ничего не выходит. Кто-то из них должен будет уйти.
Издательство «Недра» — похоронили и справили по нем поминки с выпивкой.
Все вышло так потому, что Николай Семенович был за границей, а Леонтьев не очень старался отстаивать.
«Бегство» идет в «Новом мире» в апрельской и майс­кой книжках. Написал я еще предисловие к «Цусиме», 3/4 листа пойдет в «Красной ниве» как отдельный рассказ. В предисловии этом рассказываю, как пропал мой цусимс­кий материал и как он потом нашелся через двадцать два года. Упоминаю и твою фамилию... Что пишешь теперь?
Привет Варваре Сергеевне и Димке. Жму руку. А. Но­виков-Прибой».

Читаю другое письмо. От 15 сентября 1928 года.

«Спасибо тебе, дорогой Леонид, за письмо. Поруче­ние твое выполню сегодня. Все некогда было. Достал, на­конец, и я себе собаку. Породистый сеттер, возрастом 1,5 года, рыжий ирландец. Зовут его — Райт. Сам разговаривает только на одном своем собачьем языке, а других понимает и по-русски. Красавец и редкостного ума. Только что прошел трехмесячные курсы у егеря. Зав­тра или послезавтра с утра едем с ним на охоту в Мат­веевское.
Не знаю, как он окажется на работе. Едет со мной и Петр Алексеевич. Ему должны привести сеттера из Кир­санова...
...«Соленую купель» я еще раз переписал. Не успел за­кончить каких-нибудь пять страниц. Вышло немножко больше десяти листов. Павел собирается на север по­ехать, (к Форресону)? Надо. Иначе провалится он со сво­им романом..:
... Что-то ничего не слышно об Иванове Михаиле Алексе­евиче? Я его рекомендовал здесь, он получил мандат и пря­мо уехал в Воронеж. Хоть бы одну строчку написал о себе.
Сейчас бегу за охотничьим провиантом. Сегодня суб­бота — могут закрыть магазины раньше.
Всего доброго. Привет Варваре Сергеевне и Димке. Вышел «Журнал для всех».
Жму руку. А. Новиков-Прибой».

Михаил Алексеевич Иванов не был литератором. Он работал в книжном магазине, сблизился с Алексеем Силы­чем как охотник, вместе с ним ездил в Матвеевское, на ро­дину Новикова-Прибоя, охотился с ним и с Завадовским в усманских заповедных местах.
Узнав, что управление по охране авторских прав подыс­кивает инициативного уполномоченного в Воронеж, Ми­хаил Алексеевич просил Алексея Силыча оказать ему со­действие, и оно было оказано, как видно из письма.
Михаил Алексеевич до Отечественной войны, будучи уполномоченным, продолжал поддерживать связь с Алек­сеем Силычем, неоднократно бывал у него в Москве, и Алексей Силыч позднее приезжал в Воронеж, где был уст­роен его большой творческий вечер.
— Авы знаете, как и когда погиб Михаил Алексеевич? — спрашиваю я Варвару Сергеевну.
— Да, я слышала. Кажется, при обороне Воронежа?
— Фашистская бомба разорвалась около него и бук­вально разнесла в куски...

Поблагодарив Варвару Сергеевну за теплую встречу, я прощаюсь. И еду отыскивать свою старую усманскую квар­тиру. Район, где я когда-то жил, никакой перестройке не подвергался. И потому я без труда нахожу так знакомую мне Советскую улицу. Вот и он, старый кирпичный двухэ­тажный дом под номером 25. Нет лишь деревянного балко­на, выходившего из столовой на улицу.

Я вхожу во двор, осматриваюсь. И здесь все мне знако­мо. Но какое-то щемящее, грустное и в то же время прият­но волнующее чувство овладевает мною... Невольно при­ходят на ум бессмертные пушкинские строки:

На старости я сызнова живу,
Минувшее проходит предо мною —
Давно ль оно неслось, событий полно,
Волнуяся, какморе-окиян?
Теперь оно безмолвно и спокойно...

Мой кабинет, куда я попадаю, теперь превращен в спаль­ню и столовую, где сидят несколько средних лет женщин с веселыми разрумянившимися лицами — справляют чьи- то именины. Старшая подтверждает, что они живут здесь больше тридцати лет и дом этот тот самый, который я ис­кал. Объясняю им, кто я и почему сюда заехал. Женщины любезно приглашают к столу и с жадным любопытством слушают, как сорок лет назад в этой вот комнате собира­лись писатели, как впервые пели мы здесь вместе с авто­ром известную партизанскую песню.

Потом одна из женщин, что-то вдруг вспомнив, скры­вается в соседней комнате и сейчас же возвращается, дер­жа в руках мою книгу «Жизнь Муравьева».

— Так это вы написали? Пожалуйста, подпишите мне на память о встрече с вами...

Я раскрываю книгу, вижу библиотечную печать, номер. Значит, книга не ей принадлежит. Возвращаю, не могу под­писать. Но женщина меня заверила, что договорится с библи­отекарем, купит новую книгу, и, видимо, так хотелось ей получить автограф, что, в конце концов, я берусь за ручку.

Так закончилось мое путешествие в Усмань, где сорок лет назад я оставил часть своей молодости и памятные встречи с писателями.