На перекрестке пяти дорог
Шел 1948 год. Ночной прохладный воздух разрезали яркие звезды. Изредка, нарушая тишину в небе, раздавался тяжелый гул самолетов, которые обычно летали с северо-запада на юго-восток. Иногда от гула сотрясалась земля и тогда маленькая Катя пряталась под одеяло.
- У них что там – дорога? – спрашивала у старших сестер девочка.
Катя уже знала, что это последние дни, когда она спит с сестрами на чердаке дома. Скоро все переберутся в комнаты. А сейчас от ароматно пахнущего сена у Кати кружилась голова, и клонило ко сну. Но тут девочка услышала звуки:
- Валя! Валя! Там в небе кто-то плачет!..
В это время высоко в небе проплывал караван журавлей. От их крика становилось грустно. Спеша на юг, птицы прощались.
Но, недолго Катя грустила. С улыбкой на лице она уже крепко спала между сестрами.
Завтра будет суббота, и все будут готовиться к встрече гостей.
Три года, как окончилась война. Города и села поднимались из руин. Но маленькая Катя не знала войны. Она радовалась каждому дню, новой игрушке, цветам, божьей коровке и даже звездам – это все так ей нравилось!
Проснувшись, она опять будет щебетать и мучить всех своими вопросами: «Что да как? Да почему»?
Лай Жучки разбудил девочку. Сестер уже не было. Дом давно не спал. Гостей ждали из села Средний Самовец Воронежской области. Сестры Валя и Галя мыли полы в доме, скоблили некрашеные доски топором, смывая теплой водой.
Пахло блинами…
Отец помог Кате спуститься с чердака по лестнице, приговаривая:
- Учись все делать сама. Вырастешь большая-пребольшая!
На механическом заводе прогудел второй гудок и Владимир Васильевич, взяв котомку с едой, поспешил на работу.
Девочка подошла к горке горячих блинов, но, не дав ей отщипнуть, мама сказала:
- Ты сначала глазки-то промой, а то ни блинов, ни гостей не увидишь.
Приведя дом в порядок, старшие девочки уже занимались своим любимым делом: Валя рисовала, а Галя вышивала анютины глазки.
Радио в доме не было, да и света тоже. Заменяя керосиновую лампу, на столе стояла большая снарядная гильза с фитилем – напоминание о войне. А под потолком безжизненно висел белый керамический патрон с вкрученной в него лампочкой.
Отец очень любил дочек. Однажды он привез из Воронежа Кате книжку-раскладушку про Мичурина. И теперь девочка уже в сотый раз разглядывала яркие картинки с дедушкой Мичуриным и спелыми яблоками на свисающих ветках.
Уже ближе к обеду старинный город Усмань стал наполняться новыми звуками. Большие длинные гарбы (арбы) с высокими боками из слег, запряженные быками, медленно вползали в город с пяти сторон. Поскрипывая, постукивали колеса по булыжной мостовой. Раскачиваясь и лениво шагая, быки метили свой след пенистой слюной. На повозках везли все! Жалобно блеяли овцы, прижавшись друг к другу. Мычали коровы и молодые, подросшие за лето бычки и телочки, покорно шествуя на привязи. Целые горы арбузов, дынь, тыкв; рядами уложенные глиняные горшки, корчажки, масленки…
Вползали огромные стога душистого сена. Везли доски, бревна, зерно, муку. Любопытные городские ребятишки радостно бежали рядом, встречая приезжающих, среди которых нет-нет да и проносились запряженные лошадьми брички - двухколески с горделивыми седоками. Город готовился к большой ярмарке.
Катя все чаще выбегала на дорогу и глядела в сторону Успенского храма. Но лишь к пяти часам вечера вдали показались две повозки. Девочка вбежала в дом:
- Едут! Едут!
Хозяйка дома Таисия Николаевна подошла к комоду, на котором стоял начищенный до блеска самовар, достала из ящика скатерть с прошвой и накрыла стол. Под гильзу подставила блюдечко. Вынула из печи тарелку с блинами и тоже поставила на стол. На печь водрузила огромный чугунок с водой, поправила полотенце на стене, оглядела комнату и, убедившись, что все в порядке, вышла встречать гостей.
Через некоторое время к старинному дому Песковых – Казаковых, а теперь уже и Архангельских, подъехали две длинные гарбы, запряженные большими жирными быками. Остановившись, от усталости они еще ниже опустили свои головы с длинными свисающими вперед рогами. На повозках сидели пять мужчин и красивая с черными, как уголь, глазами худощавая женщина, одетая во все черное – это монашка Аленушка. Говорили, что ее жених погиб на войне, и она посвятила себя Богу. Жила при храме. Часто проездом в Москву останавливалась в доме Архангельских. При себе она всегда имела драную из свиной кожи сумку, полно набитую деньгами. В Москве она покупала свечи, ладан, лампадное масло и всякую утварь для Средне-Самовского храма. Владимир Васильевич всегда над ней подшучивал:
- Ох, Аленка, рискуешь ведь при таких деньгах?!
- Да кому я нужна с такой драной сумкой… - отвечала она.
Всю компанию гостей возглавлял высокий и плечистый Степан Калягин. Он первый спрыгнул с повозки, одним рывком, словно пушинку, подхватил монашку и поставил ее на землю. Та лишь успела охнуть и перекреститься.
- Ну, Таисия Николаевна, здравствуйте! Принимайте гостей!
Заметив девочек, Степан пошарил в карманах пиджака, достал мешочек, развязал тесемки и извлек три кусочка пожелтевшего сахара.
- Угощайтесь, красавицы, - протянул он сахар девочкам.
Вернулся с работы Владимир Васильевич. Облобызавшись по-русски со всеми гостями, он стал помогать им. Бараны, козы, коровы, гуси и мешки с продовольствием перекочевали на ночь во двор. Лишь быки, напоенные и обложенные сеном, остались стоять с ослабленной упряжью у повозок.
В большом чугуне варилась баранина. На столе чадила гильза, а на устеленном пахучим сеном полу сидели гости. Единственная, но большая комната звенела от смеха и множества голосов. И вот уже чугун перекочевал в середину этой компании. Огромные каврижки хлеба нещадно резались на ломти. Гости вылавливали куски баранины, не спеша ели, продолжая вести разговоры. Когда с мясом было покончено, загремели алюминиевые кружки, и вода, в которой варилась баранина, наполнила их, заменив гостям чай.
Мясо дети ели, а вот пить такой чай не насмелились.
А гости разбивали ножом прямо на ладонях куски сахара и, смакуя их, запивали жирным горячим наваром.
Далеко за полночь наконец-то дом затих. Когда утром все уехали, Катя не слышала – она крепко спала. Солнце уже поднялось высоко, когда она проснулась. Сразу же вспомнила, что отец обещал взять ее на ярмарку. И вот, уже сидя на плечах отца, маленькая Катя продвигалась к центральному рынку.
От Хомутовского моста шли мужчины и женщина с мальчиком. Все они были одеты в зимние пальто, шапки, но с босыми ногами и с чем-то набитыми мешками за плечами. На шее у них висели лапти.
- Как они смешно выглядят, - сказала Катя.
- Нет, дочка, это не смешно. Они идут издалека. Чтобы ночевать в поле, они берут теплую одежду, а босые – потому что берегут свою обувь. Другой, видно, у них нет.
Но тут вся эта компания остановилась. Все сняли шапки, обулись в лапти и направились по улице Комсомольской к рынку.
Он тогда занимал территорию не только сегодняшнего ПО «Усмань», но и городского стадиона. Забором служили невысокие столбики с железными полосами в несколько рядов, за них привязывали скот. С правой стороны рынка виднелось старинное городское кладбище с едва проступавшими из земли могилками и остатками памятников и крестов. Последние, кто покоился на этом кладбище, были австро-венгерские пленные. Теперь эту территорию занимает «Водоканал».
В юго-восточном углу рынка стояли деревянные навесы с полками для продажи мяса, молока, ягод и всякой всячины. Все остальное чаще продавали с возов. Но ярмарка есть ярмарка! Рынок в такой день не мог вместить всех желающих и поэтому и площадь перед рынком, и вся улица Интернациональная (ныне Воеводы Вельяминова), и улица Ленина до самой тюрьмы были заставлены повозками, тележками, какими-то сбитыми из досок столами, загонами, из которых доносилось хрюканье, кряканье, кукареканье, меканье. И все это сливалось с людскими голосами в один невообразимый гул, уносящийся далеко в небо.
Ах, как же Кате все было интересно!
Прямо перед ней чья-то семья при помощи длинных хворостин гнала к рынку целую стаю гусей. Шествие возглавляла женщина с ведром. За ней, недовольно оглядываясь, бежали гусь с гусыней, а за ними следовали молодые гусята. Сзади шли, видимо, отец с сыном, подгоняя хворостинами гусят и не давая им разбегаться.
Вот и рынок. С улицы Чернышевской ворота из слег были открыты. Сразу же с левой стороны всех встречал голос мужчины:
- Точим топоры, ножи, ножницы!
За ним стоял и кричал другой мужчина, который запаивал ведра, кастрюли и иную кухонную утварь. Ближе к проходу сидели два безногих гармониста. Обрубки их ног, затянутые в кожаные мешки, были пристегнуты ремнями к деревянным тележкам с деревянными колесами, обитыми железными полосами. Сбоку лежали деревянные утюжки, с помощью которых калеки передвигались, отталкиваясь ими от земли. Чуть поодаль сидел крепкого телосложения бывший матрос с обветренным лицом. Несмотря на прохладу, был он в тельняшке и бескозырке. Он не только хорошо играл на гармони, но и пел так, что многие останавливались, заслышав:
- Товарищ, я вахту не в силах стоять! – сказал кочегар кочегару…
Кто-то останавливался, кто-то проходил мимо, а кто-то кидал медяки в прикрепленную к гармони жестяную банку.
Между рядами по всей огромной ярмарке с ведрами бегали мальчишки, выкрикивая:
- Кому воды холодной?! Кому воды?!
Кружка воды в ту пору стоила всего одну копейку. Бедные дети: за водой они ходили к Успенскому храму, там среди улицы ближе к реке стоял колодец с вкусной водой.
Вдруг Катя увидела знакомого дядю Васю Хомутских, что жил по улице Свободной у святого родника. Вернувшись с войны с одной рукой, он теперь ходил по рынку с большим деревянным лотком на ремнях, продавая румяные пряники, пышные булочки, леденцы-петушки на палочках и много всяких сладостей. Все эти вкусности изготавливало общество инвалидов, организованное бывшим Ворошиловским стрелком Бурутиным, тоже пострадавшем на войне. Тогда таких лоточников было немало. Кто-то из них продавал глиняные свистульки – разноцветные птички, кто-то иголки, булавки, рыболовные крючки и прочий мелкоштучный товар.
Девочка слезла с плеч отца, держа в руках сладкий леденец. В одном из торговых рядов она остановилась, ее внимание привлекла забавная деревянная игрушка: мужичок в лаптях и медведь за счет подвижных палочек стучали по очереди молоточками по наковальне.
В конце первого навеса продавались гармони. Кто-то играл, кто-то пел. Невысокая красивая с длинной косой тетя Фрося часто приходила со своим мужем Петром. Он играл, а она пела, сменяя страдания веселыми частушками. Да так иногда пела, что даже у мужчин на глазах наворачивались слезы.
С южной стороны рынка была только дверь. А, напротив, через улицу были строения, в которых находились рыночные конторы.
Счастливая девочка с отцом возвращались домой. Но вот между возами с мукой какие-то две женщины устроили потасовку. Они обзывали друг друга бранными словами, а затем вцепились в волоса на потеху собравшихся зевак. Кто-то свистел, улюлюкал. Владимир Васильевич рассмеялся, когда увидел, как высокий мужчина, подхватив чужой мешок с мукой, быстро скрылся за мясную лавку. Женщин растащили, и они быстро исчезли. Такие сцены можно было увидеть и в обычный день на базаре. Как говорится: «Хватай Хомка, пока ярмарка!»
И, хотя Кате было всего три года, она почему-то хорошо запомнила этого дядю-вора по кличке Красавчик. Жил он то ли в Девице, то ли в Новоуглянке. Потом, состарившись, Красавчик часто приезжал в Усмань с большой сумкой, из которой доставал банки с молоком и продавал его прямо у входа на рынок.
На площади Ленина стояла карусель, которую называли все «коньки». Молодые девчонки усаживались на коней, а парни вручную разгоняли круг. Тут же на фоне зияющего пустыми проемами здания сидели и играли на гармошках братья Иван и Николай Шмаковы. Они славились не только своей игрой, но и изготовлением гармоней. Имели печатные рекламы. Выступали в Москве, Тамбове, Воронеже и других городах. Участвовали в различных конкурсах. Весной и осенью братья приходили к военкомату и играли на проводах призывников на армейскую службу. И смех, и слезы, и пение под гармонь было здесь.
Вот и закончилась ярмарка. Вся переполненная впечатлениями маленькая Катя уснула раньше всех. Гости уехали.