МЕЛЬНИЦА

По воспоминаниям Анастасии Ивановны Коровиной об ее отце Бурых Иване Васильевиче

Дарья стояла у окна и улыбалась, поглаживая свой живот, в котором уже изо всех сил билось еще одно дитя, дорогое и любимое. Ее первенцу — дочке Маше было уже 12 лет, но она, как малень­кая, залезла на полати, и, что-то мурлыча, возилась с тряпичной куклой.
Замуж Дарья вышла, по тем временам, позд­но, в 24 года. Сидела в девках, а тут к ней по­сватался Иван. Высокий, стройный, с голубыми, как небо, глазами, да еще весельчак и балагур. Ну, как не полюбить такого! И теперь она ждала от Ивана еще одного ребенка, чему была очень рада.
Сегодня ее муж наконец-то закончил строительство своей ве­тряной мельницы. Кра­савица! Мельница стояла у Татарского вала прямо посередине села Терновки, по пути на Монастыр­ские выселки (которых ныне уже нет — авт.).
Выросший в кре­стьянской семье, хоро­ший плотник и столяр, Иван ни от кого не хотел зависеть и мельницу сде­лал сам, без помощников.
Теперь это крылатое детище, подставляя ло­пасти ветру, возвышалось над маленькими домиш­ками, крытыми соломой.
В одном из них жили и родители Дарьи — Павел и Анастасия Замолоцких. Огромный лог окаймлял всю эту местность.
На начало тридцатых годов беспокойного 20-го века пришлась сплошная сталинская коллективи­зация, когда партийное руководство страны удар­ными темпами загоняло крестьян-единоличников в колхозы, обобществляя их имущество. Всех, кто противился новому кол­хозному строю, объяв­ляли классовым врагом — кулаками, с которыми расправлялись жестоко и беспощадно.
Дарья, чтобы хоть как-то защитить мужа, всту­пила в колхоз. Уговари­вать Ивана последовать ее примеру она и не думала. Знала, что тот и слышать об этом не может. Рабо­тать «за палочки» — для него было бы рабством.
Стояла золотая осень. Солнце по-летнему ласка­ло в своих лучах кроны ольховой рощи в пойме реки. Взяв за руку дочку Машу, а другой рукой об­няв жену, Иван повел их на пригорок, откуда было видно далеко окрест - и его мельницу, и реку, и город Усмань с церковны­ми куполами. Южный ве­тер вертел лопасти и они, шурша и поскрипывая, издавали какую-то свою мелодию. И от этих зву­ков на душе у Ивана было тепло и сладко.
Так они стояли долго, любуясь мельницей.
— Вот, Дарьюшка, можешь тепепь спокойно рожать. С голоду с такой красавицей не помрем… — говорил Иван и, обернув­шись к дочке, спросил:
— А ты, Машунь, кого хочешь — братишку или сестренку?
— Мне бы, папань, лучше сестренку...
Маша прижалась к ма­тери, и обе заулыбались. Через три месяца Да­рья должна была родить.
Оставшуюся от Маши резную колыбельку отец уже снял с чердака и поставил в углу комнаты, а под потолком висело большое кольцо, за кото­рое ее вскоре подвесят. Эту колыбельку, да и всю мебель в доме, Иван сде­лал сам.
Налюбовавшись мель­ницей, Иван с женой и дочкой спустились к крас­нокирпичному домику родителей Дарьи. Сарая у дома не было, да и сени стояли пока без крыши. Совсем стемнело, когда они вернулись домой.
Благодаря теплой и сухой осени Иван заго­товил дров вдоволь. За огородом стоял высокий навес с сеном. Крестьян­ская струнка так и звене­ла в хозяине: кого только не было у него на подво­рье! Блеяли овцы и козы, мычала корова Милка, крякали утки, кудахтали куры и кричали петухи, а в загоне перед сара­ем хрюкали упитанные свиньи. Со всем этим хо­зяйством Иван и Дарья, а теперь и подрастающая Машенька управлялись сами.
Вокруг было тихо. Иван сидел на широком пеньке, на котором он ко­лол дрова, и смотрел на мерцающие звезды.
— Видимо, к утру бу­дет морозец, — подумал он.
Дворняга-пес по клич­ке Шарик вилял хвостом и терся о ноги хозяина. Иван потрепал пса за за­гривок, встал и счастли­вый пошел в дом.
Чтобы обеспечить семью, он нанимался к частникам: срубить но­вую избу, сделать крышу или крыльцо. Благодаря его умелым рукам семья жила в достатке. А теперь вот еще и мельница...
Уже на третий день к нему на подводах приеха­ли мужики из соседних сел, чтобы сговориться о цене за помол зерна.
Все было хорошо. Дарья родила дочку На­стеньку и она, уже агукая, лежа в колыбельке, тяну­ла свои ручонки к роди­телям.
В доме пахло свежеи­спеченным хлебом. Одна такая коврига, пыша жа­ром, лежала на дощатом столе, накрытая домотка­ным белым полотенцем. Машенька осторожно приподняла край поло­тенца и, дуя на пальцы, отщипнула кусочек самой вкусной корочки хлеба.
В этот момент дверь в дом открылась, и через порог перешагнул нароч­ный из сельсовета. Он нехотя перекрестил лоб, глядя на иконы в «крас­ном углу», и протянул Ивану повестку.
Ивана вызывали в сельсовет, где председа­тель без обиняков спро­сил его, почему он не вступает в колхоз. Иван и в этот раз категорически отказался идти в артель. Тогда председатель за­читал ему решение сель­совета обобществить его мельницу.
Что пережил тогда Иван, знала лишь его Да­рьюшка, ее он сам уте­шал, как мог:
— Ничего, переживем как-нибудь, лишь бы они не сломали мою мельни­цу...
Иван сам повесил на дверь мельницы большой амбарный замок, а ключ от него отнес в сельсовет. С той поры мельницей никто не пользовался.
Вечером в один из ве­сенних дней у дома Ива­на и Дарьи остановился «черный воронок». Трое военных в форме сотруд­ников НКВД, не стучась, вошли в дом. Иван сидел за столом и ужинал по­сле трудового дня в поле. Маша, увидев чужих лю­дей, подбежала к отцу, как бы защищая его от незваных гостей. Но те велели Ивану одеться, взять все необходимое в дорогу и следовать за ними.
Иван молча начал оде­ваться, а Маша, заплакав, вцепилась ручонками в одежду отца.
— Папка, не уходи, не уходи с ними! — закри­чала она. -— Это плохие дядьки!
— Не плачь, дочень­ка, я скоро вернусь. А ты будь умницей, помогай мамке тут без меня.
Дарья положила ма­лышку в колыбельку и растерянно стала соби­рать в узелок вещи и про­дукты. Когда муж стал уходить, как будто оч­нувшись, она бросилась к нему на шею и запри­читала:
— Ванюшка, душа моя ненаглядная, за что тебя у меня забирают?! За что?!
Но жесткие чужие руки оторвали ее от мужа и бросили на пол.
Иван хотел заступить­ся за жену, но от сильного удара в лицо он пошат­нулся и упал, стукнув­шись головой о дверь, и та распахнулась...

Дальше уже Иван ни­чего не помнил. Очнул­ся он в камере. Сильно болела голова. Мокрые фуфайка и штаны не гре­ли. Они были испачканы в грязь и кровь. Котомка лежала рядом. В камере он был не один. Утром их посадили в «воронок» и повезли к железнодорож­ной станции, где погру­зили в пустой товарный вагон, и поезд тронулся.
Проезжая, Иван уви­дел вдалеке свою осиро­тевшую мельницу.
Ивана направили на работы на завод по произ­водству извести. Там он встретил своего земляка из Терновки Кузнецо­ва, служившего в охране завода.
— Загнешься ты здесь, Иван, бежать тебе надо отсюдова, — посоветовал ему Кузнецов, — поглянь, как народ здесь дохнет. А я подсоблю тебе бежать.
И Иван сбежал. Но домой прийти было нель­зя. И он ночами решил пробираться в Завальное (Хомутовку) к знакомым. Лишь через месяц ночью он тихо постучал в окно родного дома. По стуку Дарья узнала, кто при­шел, кинулась к двери и впустила мужа.
Теперь каждую ночь, уложив детей спать, она грела чугунок воды и, мо­лясь перед иконами, жда­ла мужа. Лампу она не зажигала, лишь в «крас­ном углу» тихо горела лампадка. Окна плотно закрывали вышитые зана­вески.
Были ночи, когда Иван не мог прийти. Но когда приходил, Дарья купала мужа, одевала его в чистое белье, сытно кормила и они, наворко­вавшись вдоволь, как в былые времена, мирно за­сыпали. Рано утром, еще до петухов, Иван исчезал из дома.
Доносчик-Митяй каж­дый раз, завидев Дарью, спрашивал:
— Иван-то не объяв­лялся?
— Нет, не объявлялся, — отвечала она спокойно.
А тут соседка Аксинья нет-нет да и прилипнет к плетню:
— Эй, подруга, аль мужик объявился?
— С чего это ты взя­ла?
— Как с чаво? Гляжу, вон рубахи и порты Вань­кины стиранные висять. Не сама же ты их носишь.
— Белье я мужнино выбеливаю, вишь, как солнце светит. И что вы с Митяем все за мной вы­сматриваете, делать вам что ли нечего?

Иван тем временем с братом Тихоном под­рядились на ремонт­ные работы в Усмани в Октябрьскую больницу (ныне противотуберкулезный санаторий).
Что­бы не попадаться на гла­за односельчанам, сняли комнату в городе, но по ночам Иван нет-нет да и навещал свою семью, чтобы принести зара­ботанные деньги или гостинцы детям. Наве­щал он и свою матушку Анастасию, сильно по­старевшую за последние месяцы.
Узнав о беде Ивана, родственники из Ир­кутска предлагали ему перебраться на время к ним. Но Иван отказал­ся. Он и в мыслях не мог представить, как бу­дет жить в чужом краю вдали от жены и детей, родного дома. Он готов был умереть, но только не покидать свою роди­ну. Верил, что скоро все наладится и вернется на круги своя.
По вечерам он масте­рил что-нибудь.
— Ну вот, женушка, мельницы у нас пока нет, на тебе крупорушку и мели на здоровье.
Теперь, сидя за сто­лом, Дарья перемалывала зерно. Иногда и Маша по­могала ей в этом.
Но как-то в дом при­шла Аксинья и, увидев на столе новую крупорушку, позеленела от зависти.
— Небось, твой опять состряпал такую красоту.
Она в тот же день сбе­гала в сельсовет и обо всем доложила. Пришли из сельсовета и отобра­ли у Дарьи крупорушку. А темной дождливой но­чью 13 октября 1937 года к дому, где квартировали Иван и Тихон, подъехал «воронок» и Ивана забра­ли.
Дарья не знала, что и делать, где искать Ивана. За нее стала хлопотать ее сестра Анна, подала в розыск, и сразу же пришел ответ, что Иван, осужден на 10 лет лагерей без пра­ва переписки.

Сколько слез пролила Дарья, сколько молилась, стоя на коленях перед иконами. 19 октября, встретив заплаканную Дарью, ее сестра Елена посоветовала прийти к тюрьме.
— Завтра, говорят, осужденных переводить будут. Может, своего там увидишь, — сказала она.
На утро Дарья оделась потеплее, повязалась бе­лой шерстяной шалью с шелковой бахромой, взя­ла узелок с шерстяными носками и продуктами и пошла в город. Через реч­ку шла по песчаной косе («по песочку»), вода — по щиколотку, обжигала ле­дяная, так как пришлось снять свои туфли и идти босой. Берегом дошла до улицы, что вела к тюрьме, у ворот которой увидела большое скопление лю­дей. Почти целый день люди стояли на холодном ветру и ждали, когда же выведут осужденных.
Наконец ворота рас­пахнулись, из них в со­провождении вооружен­ных охранников медленно стала выдвигаться колон­на священнослужителей.
— Господи, откуда столько попов-то собра­ли? — проговорил кто-то в толпе.
У булыжной мостовой колонну остановили. Свя­щенников действительно было много, и среди них Дарья увидела мужа. Худой, с потухшим взгля­дом, он глазами искал ее. Комок подступил к горлу, все внутри сжалось у Дарьи при виде мужа. Кинулась она к нему, но конвоир выставил вперед винтовку, разрешив лишь передать узелок Ивану.
— Куда вас перево­дят?! — старалась пере­кричать другие голоса Дарья, обращаясь к мужу.
Но Иван, как и другие в колонне, ничего не знал. По его лицу Дарья виде­ла, что ему сильно нездо­ровится.
— Ты бы сбегала до­мой и принесла мне по­больше хлеба, — прокри­чал Иван, — больно тут голодно!
Вся процессия долго стояла и не двигалась. Бедная женщина, ей так не хотелось уходить, но Иван просил хлеба...
— Ваня, миленький, я сейчас принесу.
Она бегом поспешила вниз по улице к реке, по берегу, через «песочек». Дома, завернув две ков­рижки в клетчатую шаль, она также заспешила в обратный путь.
— Только бы успеть! Господи, только бы успеть! — стучало у нее в голове.
Но, добежав до цен­тральной улицы, она по­няла, что опоздала. Сто­явшие тут люди сказали, что осужденных повели в сторону Хомутовского моста Дарья побежала, прижимая коврижки к груди, слезы лились из ее глаз.

— Неужели это все? Неужели я видела его в последний раз?! — мысли путались в ее голове.
Добежав до моста, она увидела вдали с правой стороны, где весной сто­яла топь, толпу людей. Слышны были вопли и причитания.
Ноги у Дарьи под­косились. Но, опомнив­шись, она вытерла шалью слезы и зашагала к толпе, все так же прижимая ков­рижки к груди. Подойдя, она увидела две огром­ные ямы, наполненные жижей из отхожих мест. Из жижи торчали чело­веческие ноги, обутые в сапоги и босые. Дарья замерла от ужаса. Слез не было. Она ходила от одной ямы к другой.
— Господи, неужели он здесь?!
Она вглядывалась в перепачканные вонючей жижей ноги, словно наде­ясь узнать тут ли ее Иван.
Но вот на пожарной колокольне зазвонил ко­локол. Люди заволнова­лись. От моста уже скака­ла конная милиция, и все разбежались кто куда.

В этих ямах кое-кто узнал своих. «Посчаст­ливилось» и Дарьиной односельчанке: она на­шла носки своего мужа, связанные ее руками. Видимо, зная, что их расстреляют, тот снял их и бросил на тропинку, на­деясь, что по ним родные найдут его.

С окаменелым лицом Дарья вернулась домой. Детей она еще вчера от­правила к своим родите­лям. Она тупо поглядела в угол с иконами. Сняла бе­лую шаль, зажгла лампу и долго сидела не разде­ваясь, глядя на огонь. По­том встала, разделась, за­жгла лампаду, опустилась на колени и, то крестясь, то простирая кверху руки, долго выла и причитала.
Спустя несколько дней, старая односель­чанка, зять которой слу­жил в НКВД по расстре­лу заключенных, сказала людям, что если бы Дарья знала всю правду о судьбе мужа, то не повязала бы в тот день белой шали (где- то через месяц зять той старой женщины прово­дил жену в роддом, а сам угорел).

Не стало Ивана. Не­которые односельчане расхрабрились и стали ломать и растаскивать мельницу. Другие угова­ривали не делать этого. Ругались друг с другом. Доходило и до драки, ведь зерно надо было где-то молоть. А тут такая красавица мельница, да своя...
Но мельницу раста­щили. Огромные жерно­ва раскатились в разные стороны. Лишь несколько десятилетий огромный круглый камень диаме­тром больше метра лежал на месте той мельницы. Но кто-то и ему впослед­ствии нашел иное приме­нение.
Но на этом беды Ива­новой семьи не кончи­лись. Митяй на Дарьиных детей все время кричал:
— Ах вы кулацкое от­родье!
И как-то ночью, пья­ный он поджег Дарьину избу. Она едва успела вы­бежать с детьми из горя­щего дома. Люди со всех сторон бежали тушить пожар. Митяй кидался им навстречу, преграждая путь, и кричал:
— Куды вы прете?! Куды?! Это же кулацкое отродье!
Так же сгорели и еще два дома мнимых врагов народа. Все знали, что и здесь без Митяя не обо­шлось, но доказать ни­чего не могли. Правда, вскоре его Бог наказал: от пьянства и беспутной жизни он умер от тубер­кулеза.

Дарья с детьми стала жить у своих родителей. Дети очень любили ста­риков. Особенно деда Павла, тот плел лапти, выстругивал из дерева де­тям игрушки.
Так и закончилось короткое счастье Дарьи. Иногда она ходила к тому месту, где когда-то были те зловонные ямы. При­носила кусочки хлеба, хотя не верила, что Ивана расстреляли. Все ждала, что вот-вот Иван откроет дверь, улыбнется и, обняв ее, скажет:
— Ну, чем еще тебя порадовать, Дарьюшка?

Таисия ЯСАКОВА.