Шаляпин из Завального
Посвящается Нартову Герасиму Дмитиевичу /1904 - 1988/

Плечистый, несмотря на средний рост, Герасим внешне напоминал русского богатыря и своей статью выделялся в потоке пленных солдат-красноармейцев, приговоренных к смерти.

Сколько их в том потоке? Ты­сяча, две? Долго их везли в ва­гонах для скота. Кто-то по до­роге умирал, и трупы просто выбрасывали из вагона. Нако­нец, поезд остановился на ка­кой-то станции, открылись двери вагона, и Герасим увидел небольшой немецкий город.

На станции их построили в колонны, и под охраной авто­матчиков с собаками повели в сторону от города. Шли с деся­ток километров до лагеря воен­нопленных, где их ждали наспех сбитые бараки, огражденные забором из колючей проволоки.

Несмотря на усталость, Гера­сим долго не мог уснуть, очень болели раны. Это было не последнее место их прибывания: уже на четвертый день пленных погнали дальше. Едва забрезжил рассвет, как их вновь постро­или в колонну, повели дальше. Вот вдали показалась высокая труба, из которой в небо под­нимался черный дым. Высокий забор дополняли широкие во­рога, через них пленные вошли на огромный двор, среди кото­рого, почему-то в лощине, стояло красно-кирпич­ное здание крематория.

Изможденные, обессиленные и голодные люди едва держа­лись на ногах – кто сидел, кто стоял, а лицах следы смертельной усталости и пол­ного безразличия. Участь для всех была одна — смерть. Бе­жать никто не думал. Кругом вооруженные солдаты и овчар­ки на длинных поводках. Соба­ки бесконечно лаяли на военно­пленных. Дай им команду «фас» и они кровожадно вопьются зу­бами в человеческую плоть.

Герасим стоял, глядя в го­лубое небо. По его давно не­бритым щекам текли мужские слезы и его жизнь, как один день, промелькнула у него перед глазами…
Где-то далеко его дом в селе Завальном, или Хомутовке по просторечию, родной дом, где солнце заходило с востока и уходило на запад, поле с золотистыми колосьями, по которому как по ковру кое-где виднелись синеглазые васильки и белые ромашки, и зеленые ряды планта­ций табака. Вспомнил Гера­сим, как он мальчишкой бегал в сельскую церковь Архангела Михаила, а когда подрос, стал учиться в приходской школе и был одним из лучших учеников. А как он пел! И в школе, и в хра­ме. Окончив 4 класса приход­ской школы, за отличную учебу его наградили от епархии цвет­ной грамотой, на которой была изображена вся царская семья во главе с императором Нико­лаем II. Тогда это была высшая награда для школьников.

Матушка — Прасковья Сер­геевна, бывшая барышня из села Барское, очень культур­ная и строгая, долго любова­лась грамотой, несколько раз целовала ее и, завернув в пла­ток, спрятала в сундук.

В 1939 году церковь закры­ли, а затем безжалостно разрушили. Не стало храма…
В шко­лах с детей начали срывать на­тельные кресты. В их семье из пяти выживших в ту пору детей Герасим был старшим. И хотя их фамилия была Нартовы, все на селе их звали Головины, так как прадед их Дмитрий когда-то был главой села.

Тринадцатилетним маль­чишкой Герасим встретил революцию. Жизнь менялась, а с ней и крестьянский уклад. И у Герасима появилась надежда, когда вырастет, выучиться на вете­ринара и лечить животных.
А пока, освободившись от домаш­них дел, спешил он на службу в храм, где пел в хоре. По вече­рам на молодежных посиделках он тоже выделялся звонким го­лосом, когда прл народные пес­ни или частушки. Девчонки всех возрастов были просто без ума от сероглазого, русоволосого пар­ня! Но он тайком поглядывал в сторону черноглазой красавицы Мар­фы Кулаевой. Даже в храме на службе он не переставал лю­боваться девушкой с длинной косой. И хоть была Марфа из зажиточной семьи, а Герасим всего лишь из середняков, в 18 лет он заявил отцу посылать сватов к Марфе. Сговорились, сыграли свадьбу, а когда родил­ся в их семье первенец, отдели­лись: перешли жить в новый кирпичный дом. Отец Марфы — Кузьма Леоныч сам резал кирпичи и поэтому всем своим детям отстроил хорошие дома.

Когда всех загоняли в колхо­зы, родители Герасима отдали колхозу самое ценное, что у них было – лошадь и плуг. А семью Марфы раскула­чили - отняли и дом, и все, что было в нем. Пришлось Кулае­вым старшим доживать свой век в доме Герасима и Марфы.

Марфуша, как называл ее муж, работала в колхозе на вы­ращивании мяты или махор­ки. Домашнее хозяйство также было в ее ведении. Детей рожа­ла, воспитывала. Со всеми де­лами управлялась. Как же ей, любушке, нелегко было. Толь­ко в колхозе за табаком столько хлопот было. Все ведь вручную. Табак посади, прополи, полей. Захлюстанные и сильно уставшие колхозницы только к вечеру возвращались домой. Когда табак вырастал - срезали под са­мый корень, стебель раздваи­вали, вязали в веники и суши­ли, развешивая на пряслах, на стенах домов под крышами.

Герасим тоже без дела не си­дел. С утра до вечера разъезжал с ветврачом от фермы к ферме, от дома к дому.

Когда началась война, у Ге­расима с Марфой было уже пя­теро ребятишек. Когда его при­звали в армию, он прощался с семьей, но в мыслях не держал, что расстаются на долгие годы.
Под Смоленском его ранили, и он попал в плен. Домой пришло известие, что Герасим Нартов пропал без вести. Марфа не по­верила. Для себя загадала, что пока любимый кот Герасима - Ва­ська бегает от ихдома до дома свекрови и свекора, то муж – жив, а уж коль с ним что-то случится, то мужа она больше не увидит.

В осиротевшем колхозе «Красная заря», как и по всей стране, вся тяжелая работа лег­ла на плечи женщин и подрост­ков. Лошадей отдали в армию, а пахали на коровах да быках. Рожь косили крюками вручную, снопы вязали да молотили це­пами на колхозном току. А тут еще каждой семье давали на вы­ращивание по сто цыплят. Мо­жет быть, кот Васька и пригля­дел где колхозного цыпленка, получив за это взбучку. Словом, нашли дети кота уже мертвым. Как увидела Ваську Мар­фа, так и зашлась в рыданиях:

— Ты что, Марфуша?
—Ой, папашка, кажись, Герасим – то мой Богу душу отдал!
— С чего это ты взяла?
—Да я его любимого кота кто-то убил, а я на него загадала.

— Брось ты, Марфуша, разным приметам верить, — утешал ее старый отец, — вот увидишь, вернется твой Герасим!

А Герасим в то время все гля­дел в голубое небо и плакал, наблюдая за кружившими в воздухе голубями. Ах, как он за­видовал им. Ну почему нет у него крыльев, чтобы улететь домой? Ушел бы пешком, да кто отпустит?

Глубоко вздохнул Герасим, перекрестился и вдруг запел: «Заступница Усердная, Мати Го­спода вышняго! За всех молити Сына Твоего, Христа Бога на­шего. И всем в державный Твой покров прибегающим...».
Красивый, сочный бас, как будто с небес, полился над люд­ским потоком. Тихо, а потом все громче стали ему подпевать и другие пленные. Немецкие сол­даты в каком-то оцепенении, молча, стояли и слушали. Даже собаки прекратили лаять.

Когда Герасим закончил свою молитву, к нему подошел не­мецкий офицер и сказал: «Гут, руссиш зольдат!» И спросил на ломаном русском языке, где ра­ботал Герасим.

Благодаря молитве остался в живых не только Герасим, но и другие военнопленные. Их от­вели в барак, а потом определи­ли на работы.
Герасим оказался на конюшне. Хозяин ко­нюшни был не только злым, но и жадным. Пленных кормил ба­ландой один раз в день. Чтобы как-то утолить голод, Герасим отсыпал себе муки, которую до­бавляли в корм лошадям.

Иногда от голода Герасиму снился родной дом, дежа с пышащим тестом, русская печь и деревянная лопата с горячей коврижкой. Жена Марфуша…

А наяву перед глаза­ми стоял тот тяжелый бой под Смоленском, после которо­го он попал в плен. Погибшие товарищи и мертвый друг – земляк из с. Мансурово. Вспомнил Герасим, как между боями он веселил однополчан, пел им и молитвы, и арии из опер, рус­ские песни и частушки. Но как то к ним на пе­редовую приехала агитбригада настоящих артистов. Однопол­чане попросили оперного певца Михайлова прослушать их товарища «Шаляпина» — так про­звали они Герасима. Прослушал его Михайлов, и пригласил при­ехать после войны в Москву, чтоб петь там в оперном театре. Но пока уже который год шла война, а его пение слушали только хозяйские лошади.

Но она кончилась. «Гитлер капут!» — кричали на улице. Пришла победа, а с ней и сво­бода от рабского труда.

Поезд остановился на станции с водозаправочной башней. Как же они похожи друг на друга эти железнодорожные станции! Но эту Герасим узнал бы из тысячи. Спрыгнул из вагона на землю, за­кинул котомку за плечи и быстро зашагал по булыжной мостовой. Яркая луна освещала дорогу. Ла­яли собаки. Но Герасим ниче­го не замечал. Сердце его пело, оно то сжималось, то разжима­лось, обдавая все тело жаром. Вот и Хомутовский мост. Вот и зем­ляной вал, прозванный «татар­ским». Родное село — за валом, потому и назвали его Завальное. Остановился Герасим у вала, пе­ревел дыхание, и еще быстрее за­шагал к родному дому.

Не спалось в ту ночь Марфе, сердцем чуяла, что-то будет. На стук в окно выглянула, и уви­дела родное лицо. В ту ночь в доме уже никто не спал. Топи­лась баня, кипятили на русской печи белье со вшами в большом чугуне, скинутое с путни­ка. Шел 1946 год...

Герасим опять стал работать бригадиром свинофермы. По­могал ветеринару. По вечерам ходил в клуб петь в хоре. А ког­да в Усмани открыли Успен­скую церковь, то по праздни­кам он стал петь туда, церковный хор украшенный красивым басом – это для прихожан был настоящий праздник.

Хотя, это уже был не тот Герасим - его все чаще одоле­вали грустные мысли. Вспоми­нал погибших на войне това­рищей, плен. Все чаще он стал прикладываться к рюмке. Од­нажды, проводив своего дру­га ветврача Василия Иванови­ча Тормышева, он переборщил с выпивкой, и ему стало казать­ся, что его дети ведут куда-то за руки. Но, у Герасима была привычка часто повто­рять: «Да воскреснет Бог!». Глядя на детей он и произнес эти слова, и мгновенно видение исчез­ло. А наяву он увидел, что стоит на крутом берегу озе­ра. Вмиг протрезвев от испуга, он не пошел, а побежал домой.

В 1958 году из пяти завальновских колхозов - «Украина», «Красная заря», «Пятилетка», «Коммунар» и имени Карла Маркса организовали совхоз. Назвали его «Коммунар». Ди­ректором был Михаил Ивано­вич Алехин. Он да еще дирек­тор местной школы Михаил Антонович Матюнин были хо­рошими друзьями для Гераси­ма, радовались его пению. Не любила его только впач Татьяна Петровна – Он мне на нервы действует. На что «Завальновский Шаляпин» только улыбался…
На смотрах художественной само­деятельности выступал Гера­сим Дмитриевич Нартов с Завальновским хором, выходил на сцену в красной атласной косо­воротке и замирал зал, заворо­женный его чудным голосом.

Умер Герасим в 1988 году. Бог дал ему дожить до 84 лет.

Таисия ЯСАКОВА.