МОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ СЕРЕЖА БЕРДНИКОВ

22 июня 1941 года.

Я отчетливо помню этот теплый солнечный день. Не­большая группка ребят со­бралась в саду у Коли Казан­ского. Только что выступил по радио Молотов и мы с го­рячностью обсуждали всего один вопрос — сколько про­держится Германия. Были суждения, что неделю, ну максимум — две, три. Могли ли мы знать тогда, что ждут нас долгие четыре года ожес­точенных боев, невероятных лишений и безвозвратных по­терь.

Теперь это — День памя­ти и скорби. В этот день я до­стаю из ящика письменного стола маленький, пожелтев­ший от времени самодельный конвертик. Извлекаю из него также пожелтевший тетра­дный листок и перечитываю написанное на нем письмо. Это письмо я бережно храню всю свою долгую жизнь. Это — единственное письмо, ко­торое я получил с фронта от своего лучшего друга Сере­жи Бердникова, с которым мы учились в средней школе № 1.

Привожу это письмо полностью: “2.5.1942 г. Здравствуй, Ви­тя! Прости, что со времени моего первого письма про­шло много времени. От тебя я ничего не получил, почему — может, писал я его на фрон­те, лежа в блиндаже, а пору­чил отнести в штаб одному красноармейцу, который туда шел. Не знаю, отправил он его или нет.
В том письме я написал тебе подробно обо всех своих путешествиях и тех пережи­ваниях, которые испытал, придя на передовую линию фронта. В этом письме я это­го повторять не буду, а до­ждусь ответного письма, тог­да напишу обо всем подроб­но. В настоящее время наша часть находится на отдыхе в неглубоком тылу. Здесь мы готовимся к предстоящим боям, изучаем материальную часть сложного боевого ору­жия, занимаемся политичес­кой подготовкой, вообще по­полняем свои знания, чтобы в последующем еще лучше бить заклятого врага.
Из усманцев, которые ехали со мной на фронт, ос­тался только один, мои това­рищи Зенин, Рязанцев, Бар­тенев погибли в боях за Роди­ну. Они пали смертью храб­рых, освобождая свою землю от немецких оккупантов. Сейчас я полностью удосто­верился в том, что несет фа­шистская свора нашему наро­ду, попавшему под иго вре­менной оккупации. Занимая села, другой раз трудно заме­тить, что здесь когда-то жили люди, трудились на благо сво­ей Отчизны, жили зажиточ­ной счастливой жизнью. Сей­час как никогда возросли не­нависть и презрение к немец­ким варварам. И эта нена­висть возрастет у каждого еще больше, когда он своими глазами увидит то, что делает враг.
Теперь кое-что о себе. Я жив, здоров; из дома уже получил несколько писем. Кстати получил письмо от Жени Соцердотовой. Она пишет немного о школе, о предстоящих экзаменах. Ви­тя! Посылаю тебе адрес и на­деюсь, что ты ответишь мне еще большим письмом, ведь гражданская жизнь полна новостей, особенно сейчас, когда у вас в школе скоро начнутся экзамены. Да и во­обще у вас много нового.

Мой адрес: 485 полевая почтовая станция, 31 гвар­дейский стрелковый полк, 3 батальон, Бердникову Сер­гею”.

Упомянутого большого первого письма я так и не по­лучил. Ответа на письмо, которое отправил в середине мая, не получил тоже, так в конце мая 1942 года ушел на фронт и сам. Так что это письмо оказалось первым и последним и единственной памятью о моем лучшем дру­ге детства и юности.

С Сережей мы познако­мились в 3 классе средней школы № 1. Наша учитель­ница Серафима Григорьевна Аристова строго придержи­валась правила сажать за парту обязательно мальчика с девочкой. А вот в 4 классе предоставила нам некоторую свободу, чем мы сразу и вос­пользовались. Мы сели с Се­режей и просидели за одной партой до его ухода на фронт осенью 1941 года.

Сережа был очень общи­тельным и любознательным мальчиком с большим чув­ством юмора. У нас с ним всегда были общие интересы, главным из которых оказа­лась любовь к рисованию. Однако и другие общеизвест­ные забавы, через которые проходит большинство ре­бят, не были нам чужды. По­мню, как мы, пятиклассники, с восторгом разглядывали первый, появившийся в Усмани грузовичок «ФОРД», принадлежавший фермозаводу. А потом все свое свободное время, используя планочки и болтики “Конструктора” и железо от консервных банок, мастерили макеты автомоби­лей.

В 6 классе наступила по­ра собирания почтовых ма­рок. Были перерыты все до­машние архивы и альбомы, где хранились старые письма и открытки. Но главным по­стоянным источником марок была помойка во дворе райи­сполкома. Туда уборщицы ежедневно выбрасывали со­держимое мусорных корзин из всех отделов. Посещение этой свалки стало обязатель­ным ежедневным ритуалом.

Все свободное от уроков время мы проводили с Сере­жей вместе у него или у меня дома. Зимой увлекались ри­сованием. Это были комик­сы, героями которых стано­вились наши одноклассники. А потом пришло увлечение рисованием военных кораб­лей. Сережа собирал изобра­жения кораблей ВМС Соеди­ненных штатов, а я — Вели­кобритании. Срисовывали мы их из всех возможных ис­точников: старых журналов “Нива”, а главным образом из журналов “Красноарме­ец” и “Краснофлотец”. Кол­лекции таких рисунков у нас образовались довольно вну­шительные — где-то по 100 штук у каждого. Часть Сере­жиной коллекции сохрани­лась до настоящего времени у его сестры.

Летом увлечения резко менялись. Много времени мы проводили на берегу реки, порою ходили купаться по 3 раза в день. Часто ездили на велосипедах на Песковатский пляж и в лес. Помню, как летом 1939 года мы решили купаться в реке до самых холодов. Осень в этом году стояла прекрасная, и мы ежедневно ездили в Песковатку, где были единственны­ми посетителями пляжа — к изумлению местных жителей.

Путешествия на велоси­педах носили у нас плановый характер. У меня хранится старая отцовская карта усманского уезда, на которой отмечены маршруты наших странствий. Начинали с ко­ротких дистанций в 10-12 ки­лометров, а завершали поезд­кой в село Излегоще, целью которой было купание в реке Воронеж. Поездка была со­вершена в один день и отня­ла много сил.

   В старших классах увлече­ние рисованием становится более серьезным. От каранда­ша мы перешли к акварель­ным и масляным краскам. Больше занимались копиями и немного рисовали с натуры. Брат Сережи Миша хоть и был не намного старше нас, любил подтрунивать над “мелюзгой”. У него был свой круг общения, свои интересы, одним из которых были шахматы.

Так пролетело детство, началась юность, но подо­шли трудные годы. Уже 40-й год вызвал чувство грядущей опасности. Резко пошел вниз и без того невысокий уровень жизни. Очереди за хлебом, отсутствие других продуктов, большие трудности с промто­варами. Современная моло­дежь просто не может пред­ставить себе, как плохо мы были одеты. Часто уходили в школу полуголодными. Все меньше оставалось времени на любимые занятия и все больше тратилось на учебу. А свободное время все чаще отнималось на сельхозрабо­ты. Наступил 1941 — 1942-й учебный год, а с ним и тяже­лое военное время. С Сере­жей мы встречались только в школе. Свободного времени уже не существовало. Все ле­то прошло в сельхозработах и стоянии в жутких очередях за хлебом. Давали 1 кг в руки. Надо было вставать в 6 часов утра, чтобы занять очередь, но очень часто хлеба всем не хватало. Приходилось ухо­дить с пустыми руками. Если очень повезет, то получен­ный килограмм делился на всю семью.

Грянула война, и стало еще тяжелее. Старшеклассников отправляли на рытье противотан­ковых рвов, на сельхозработы. Юноши были за­числены в истребительный батальон, а это озна­чало учения, ночное патрулирование по улицам и железной дороге, прочесывание леса, охрану главных объектов города. Часто батальон пере­водили на казарменное положение.

Уроки учили при свете коптилки. Осенью 1941 года учеников 10 класса вызвали в райком комсомола, среди них был и Сережа. Комсо­мольцам предложили вступить в отряд истреби­телей танков. Мы расстались с Сережей в октя­бре, обещая регулярно писать друг другу. Тогда мы еще не знали, что такое почта в войну. Сам я получил первое письмо из дома только через 2 года.

На этом мои личные сведения о моем друге заканчиваются, и дальнейшее основывается на данных, сохранившихся у его младшей сестры. Она — известный в Усмани замечательный врач и необыкновенно добрый и отзывчивый человек — Людмила Михайловна Трифонова. Многие годы она возглавляет неврологическое отделе­ние МУЗ “ЦРБ”. Людмила Михайловна береж­но хранит память о своих старших братьях Сер­гее и Михаиле. На стенах ее квартиры в рамоч­ках висят Сережины рисунки, в личном архиве хранятся письма и фотографии.

Письма от Сережи перестали приходить к концу 1942 года. По отрывочным данным из них можно было предположить, что находился он на Воронежском или Юго-Западном фронте. Мно­голетние поиски, которые продолжал Сережин отец Михаил Тихонович Бердников, не дали ре­зультатов. Ответ был один — пропал без вести. С 1943 года, когда фронт неудержимо покатился на Запад, пропавших без вести стало немного. Совсем иначе было в 1941 и 1942 годах. Под давлением превосходящих сил противника наша амия отступала, и сотни тысяч погибших оста­вались на территории, занятой врагом. Сколько их полегло в Тихвинских болтах, в дебрях Брянских лесов, в междуречье Дона и Волги... Видно, де-то там сложил свою голову и мой лучший друг Сережа Бердников. Он погиб совсем молодым, ему едва исполнилось 18 лет. Таким молодым, совсем еще мальчиком, запечатленным на последней фронтовой фотографии, он навсегда останется в нашей памяти.