Если вы с детства привыкли к пейзажам вологодского Севера или среднерусской равнины, с их борами и перелесками, зелеными поймами вдоль нешироких рек, с пестрядью озимых и яровых хлебов, с живописными городками и селами у ожив­ленных дорог, то картины Нижнего Повол­жья на первых порах покажутся вам скуч­ными и однообразными. Чем дальше на юг, тем все шире и шире расстилается степь, поросшая редким кустарником да колючей, выгоревшей к осени травой. Приречные места сплошь заросли тростником, издали похожим на кукурузу.
Станции Эльтон и Баскунчак, с их зна­менитыми соляными озерами, о которых мы знаем еще из школьных уроков геогра­фии. Не на чем здесь остановиться глазу северянина. Даже небесная синева, обычно всему придающая живость и выразитель­ность, здесь, в Заволжье, кажется полиня­лой и тусклой, полной угрюмой сосредото­ченности и молчания.
Но не спешите с выводами — какой край лучше, где веселее живется. Прибыв в ста­ринный город Астрахань — центр Нижнего Поволжья, зайдите в небольшой двухэтаж­ный домик на Красной Набережной, зна­чащийся под номером 90. Скромная вывеска поведает вам о том, что здесь помещается управление Астраханского государствен­ного заповедника. Побеседуйте с обитате­лями этого домика. В сотый раз (ибо не вы первый и не вы последний заглянули к ним) страстно и увлеченно расскажут они вам о своей работе и о том, что поручил им советский народ не только беречь и охра­нять, но и всячески приумножать.
Если они найдут в вас любознательного человека, жадно интересующегося всем, что касается его родины, они помогут вам самолично увидеть богатства волжской дельты, о которых вы имели крайне смут­ное представление. Совершенно новый, яр­кий и многообразный мир откроется вам.

Рис. А. Ивасенко.

****
Катер, на котором мы выехали из Астра­хани, ходко бежал по неоглядной серо-стальной глади Волги, которая в этих мес­тах достигает ширины морского залива. Моторист, высовываясь из рубки, то и дело сигналил белым флажком встречным теп­лоходам и буксирам — давал «отмашку».
Движение здесь колоссальное. И городу, казалось, не будет конца. Мы шли уже больше часа, а по берегам Волги все тяну­лись да тянулись какие-то длинные кор­пуса, причудливые вышки неизвестного назначения, причальные площадки и при­стани с подъемными кранами, склады, огромные серебристые цистерны с горючим.
Но вот наш «Орлан» повернул влево, в один из рукавов Волги, и картина начала меняться. Реже стали встречаться селения. Пустынные берега, мимо которых проно­сился катер, заросли ивой, почти не тро­нутой осенней позолотой; все гуще стано­вились камыши — высокие, с крупной ко­ричнево-золотистой метелкой. Редко-редко где увидишь здесь участки, занятые по­севами.
Промелькнуло несколько домиков пер­вого кордона.

— Вот мы и на территории заповед­ника, — крикнул из своей рубки капитан Георгий Александрович Александров.

Чем дальше продвигались мы вперед, тем все на большее и большее число рука­вов и проток разбивалась река. Самые узкие из них, называемые «ериками», — не боль­ше полутора-двух метров в ширину. Их здесь великое множество. Сплошной стеной стоят вдоль них гигантские тростники, высота которых достигает пяти-шести метров. Плохо придется здесь человеку, впер­вые решившемуся пуститься на лодке по бесчисленным ерикам! Блуждать и блуж­дать ему в одиночестве по этому лабиринту, и сколько бы ни кричал он, призывая на помощь, никто не услышит его: голос за­глушат монотонный шелест тростника, крики птпц да всплески непуганой рыбы. В глухой тайге и то не чувствует человек столь гнетущего одиночества, как здесь. В лесу можно напасть на широкую полянку, взобраться на дерево, с которого можешь увидеть дымок человеческого жилья, криком или выстрелом дать знать о себе. А здесь ни повернуть в сторону, ни подняться выше невозможно — плыви только туда, куда ведет тебя ерик. И так — на десятки километров.
Глядя на эти непривычные картины, ду­маешь: хорошо, что ты здесь не один, что с тобою люди, которым эти места — все равно что дом родной! А спутники мои — все бывалый народ: и капитан Г. А. Алек­сандров, и старый орнитолог С. И. Леус, и астраханский писатель М. М. Кравчик, и несколько работников заповедника...
Наконец вдали, на береговой кромке, показалось десятка два домиков. Толчки мотора стали реже, и катер резко затор­мозил ход.
— Приехали, — сказал капитан, — Это вот и есть наш Дамчик!

***

Солнце стояло еще довольно высоко, в мы решили после краткого отдыха начать знакомство с участком. Капитан «Орлана» охотно взялся показать заповедные места.

— Поедем к лотосам, — сказал он своему помощнику.

Мотор затарахтел, и катер плавно от­валил от причала. Кроме меня и Кравчика, на борту катера был Леус. Сергей Иванович, проработавший в заповеднике много лет, сейчас уже на пенсии, но в этом году он не утерпел — снова приехал в Дамчик, чтобы, как он выразился, «здешним воздухом подышать да на птиц полюбоваться».
А посмотреть здесь было на что. На реке в бесчисленных култуках (заливах) и ериках, на ильменях, скрытых за густыми зарослями ветлы и тростника, плавало и летало огромное количество гусей и лебе­дей, уток, лысух, крачек. С берега наберег, под самым носом у катера, стаями и в оди­ночку перелетали цапли — белые, серые, рыжие.

— Теперь их здесь тысячи, — сказал Сергей Иванович, указывая на крупную белую цаплю с торчащим на ее спине ве­ером из длинных перьев. — А то чуть было не перевели всех начисто. Приходилось ли вам читать или слышать про эгретки? Это великолепные белые перья, которыми любили украшать свои шляпки богатые дамы. У каждой цапли всего лишь по нескольку таких перьев. И вот из-за этих са­мых эгреток — а на мировом рынке фунт их стоит не одну сотню рублей золотом — птицу беспощадно истребляли. Только с созданием заповедника этому хищничес­кому промыслу был положен конец.
Прибрежные ветлы были усеяны бак­ланами, и, когда они, заслышав шум кате­ра, с криком подымались и перелетали на другое дерево, некоторое время казалось, что на нас надвигается черная, стремитель­ная туча, из которой вот-вот должна блеснуть молния. Бакланы садились на новое место и успокаивались, а где-нибудь справа или слева порскала новая шумливая стая этих птиц.
В заповеднике гнездятся и пеликаны, но за последние годы Каспийское море ото­шло к югу, и тудаже сместились гнездовья этих птиц.

Места вокруг становились все красивее. Освещенные заходящим солнцем, много­численные плесы приобретали нежный иссиня-розовый оттенок. Золотом горели пронизанные светом гигантские тростники. Гибкие ветки ивы, с узкой серебристой листвой, свисали до самой воды. Предза­катный ветерок угадывался только по легкой прохладе, которая начинала чув­ствоваться сквозь одежду. У птиц насту­пало затишье — они все реже поднимались co своих ночевок. Зато чаще стал слышен плеск сазана.
«Орлан» продвигался тихо, боясь сесть на мель. Обычно в эти места заходят только небольшие катера. Миновав узкую про­току, мы вышли на широкий плес.

— Вот он, лотос, — сказал капитан, указывая вправо.

На темной водной глади, площадью при­мерно с полгектара, лежали сизоватые, круглые мясистые листья, достигающие почти метра в диаметре. Над ними на тон­ких стеблях возвышались коробочки с семенами, величиной с кулак. Верхушки у коробок были как бы срезаны, а в круг­лых отверстиях виднелись семена, твердые и коричневые, очень похожие на желуди.
Мы нашли всего лишь несколько цветов — пора цветения лотоса уже кончалась. Это были необыкновенно красивые цветы, неж­но-розовые и крупные — около тридцати сантиметров в поперечнике. От них исхо­дил тонкий, слегка пряный аромат.
Лотос цветет всего три — пять дней. В первый день цветения окраска у него яр­ко-розовая, в последующие дни лепестки бледнеют, а при опадании становятся почти совсем белыми.
Мы полюбовались на редкостное растение и, взяв с собою по нескольку коробо­чек с семенами, повернули обратно. Было еще светло, но крылатые обитатели запо­ведника уже расположились на ночлег.
Я поднялся на крышу капитанской рубки. Далеко-далеко вокруг, насколько хватал глаз, виднелись пепельно-серые плесы, все в тростниках. Змеились ерики и култуки, застыли круглые, как чаша ильмени, в которых отражалось темное синее небо с загорающимися первыми звездами. Там, где полоса воды казалась особенно широкой, начинался Каспий.
Чем-то раздольным и, вместе с тем, печальным и тревожным веяло от этой картины: и от замирающих водных просторов, и от склонившихся к ним кустарни­ков и ветел, и от темной стены камыша. В поздний вечерпий час в таких местах чув­ствуешь себя маленьким и беспомощный перед великой тайной природы и невольно тянешься к людям, к теплу и огоньку жилья.
«Орлан» повернул к поселку.

***

Еще в Астрахани мне посоветовали не­пременно побеседовать с мотористом Ген­надием Константиновичем Ивановым.
— Это один из самых старых и почтен­ных наших сотрудников, — сказали в уп­равлении заповедника.

Геннадий Константинович действительно оказался очень интересным человеком, хотя и немногословным. В заповеднике он с 1937 года. Сюда привела его заложенная в нём с малых лет неодолимая любовь к природе и ко всему, что ее населяет. Он скромно значится мотористом катера, но этим далеко не исчерпывается его деятельность. Он и слесарь-ремонтник, и кладовщик, и наблюдатель, зорко охраняющий заповедные места от посягательств браконьеров, и незаменимый помощник науч­ных сотрудников. Так уж повелось с первых лет существования заповедника, что здесь все, независимо от выполняемой ими работы, ведут фенологические наблюдения: следят за сроками и продолжитель­ностью прилета и отлета птиц, их гнездованием, за всеми явлениями, сопутствующими смене времен года. Иванов показал мне свои Энологические карточки: они кратки, но содержательны, написаны с большим зна­нием дела и, что особенно ценно, — с большой любовью.

В дни Отечественной войны пришлось Геннадию Константиновичу на несколько лет оставить мотор катера и взяться за винтовку. После демобилизации он безвыездно живёт в Дамчике. Даже в отпускные месяцы не хочет уезжать из заповедника. Все радости и горести его трудовой жизни с ним делит верная подруга — жена Серафима Тимофеевна.
Вскоре к нашей беседе присоединились сосед Иванова, Семён Фёдорович Семиглазов, и его приятель, Александр Андрианович Нестеров. Оба они — давнишние ра­ботники заповедника, страстно влюблен­ные в свое дело. Первый из них — рыбак, но рыбак не промысловый, а с «научным уклоном». Вот уже много лет занимается он выловом рыб для всяческих измерений и изучения их, для мечения, препарирова­ния и прочих целей. Большую часть времени в году он проводит на воде.

Семён Фёдорович жалуется, что дельта из года в год все больше зарастает, море отступает к югу и рыбы становится меньше. Там, где прежде была чистая вода, нынче острова, тростник да кустарник.
А. А. Нестеров — препаратор, на его обязанности тоже лежит отлов разной жив­ности для нужд научной работы. Ни одна поездка, предпринимаемая кем-либо из научных сотрудников, не обходится без его участия. Можно часами слушать увлекательные рассказы Александра Андриано­вна о птицах и зверях, об их повадках, о необыкновенных случаях и встречах, участником которых он был. Дома у него или в расположенном на самом берегу протоки вольере всегда есть какой-нибудь «воспитанник», которому он отдает свой досуг. То это дикий кабан, подобранный в камы­шах еще поросенком, то лебедь с поврежденным крылом, то молодой пеликан, от­давший от своих родичей. Зато и любят же Нестерова ребятишки поселка!

Некоторые рассказы Нестерова могли бы составить прекрасный сюжет для детской книжки. Несколько лет назад, например, У него жил молодой кабан, настолько привыкший к своему хозяину, что всюду, где только можно, следовал за ним и даже со­провождал его в кино. Потом уже и один, заслышав треск киноаппарата в будке, четвероногий «зритель» рысью устремлялся к клубу, где происходил сеанс.

У энтомолога Юрия Алексеевича Писа­рева другая страсть — это бесчисленные насекомые, населяющие волжскую дельту. Он часами может с увлечением говорить о водяных и сухопутных жучках, о бабочках и стрекозах, о комарах и мошках.
— Здесь около трех тысяч различных видов насекомых, — говорит Юрий Алек­сеевич, — и многие из них почти не изуче­ны. Это задача большого практического значения. Мы должны знать, какие из этих насекомых идут на корм птицам и рыбе, какие полезны и какие вредны. Знаете ли вы, что, например, личинка стрекозы за одни сутки съедает четыре-пять мальков? На первый взгляд — сущий вредитель! А в то же время взрослая стрекоза уничто­жает огромное количество мух, комаров, бабочек, вредоносность которых не подле­жит сомнению.
Писарев третий год работает в заповед­нике. У него большие планы. Он собирает материалы для капитальной научной ра­боты о насекомых речных дельт.

***
За несколько лет в Дамчике работниками заповедника создан прекрасный музей, которому могут позавидовать некоторые музеи больших городов. Здесь вы найдете сотни экспонатов, представляющих мест­ную флору и фауну. Чучела животных, птиц и рыб, гнезда и яйца, образцы растительности, всевозможные таблицы и диа­граммы — все это с большой полнотой и разносторонностью отражает как природу волжской дельты, так и работу по ее тща­тельному изучению и является незамени­мым материалом для многих научных уч­реждений, наших и зарубежных, для приез­жающих на практику студентов и аспиран­тов.

Есть в музее схема, отражающая связи заповедника. Нити от него тянутся к де­сяткам вузов и исследовательских инсти­тутов, в том числе и университетам Москвы, Ленинграда, Харькова, Киева, Львова, к институтам Праги, Лейпцига и многим-многим другим организациям и учрежде­ниям.

***

Рядом с музеем разбит небольшой цвет­ничок, в нем стоят два мраморных над­гробия. Здесь похоронены организатор за­поведника Н. Н. Подъяпольский и первый его директор В. А. Хлебников.
Идея необходимости охраны волжской дельты, этого уникального уголка приро­ды, возникла еще в начале нашего века. Страстными пропагандистами ее были пред­ставители передовой интеллигенции Астра­ханского края, группировавшиеся вокруг Петровского общества естествоиспытателей. Много раз ставили они перед царским пра­вительством вопрос о создании заповедного участка в дельте. Их поддерживали круп­ные ученые — профессора Б. Житков, С. Ог­нев, И. Правдин. Однако сочувствия в правящих кругах старой России они не нашли.

В 1919 году видный деятель Петровского общества Николай Николаевич Подъяпольский поехал в Москву, где был принят В. И. Лениным. Это были трудные для мо­лодой Советской республики годы. И не­смотря на огромную загруженность важней­шими государственными делами, великий вождь нашел время принять и выслушать Подъяпольского. Владимир Ильич сказал, что дело охраны природы имеет значение не только для Астраханского края, но и для всей республики, и он считает его срочным. Проект организации заповедника был одобрен.

***
В дни пребывания в волжской дельте мне приходилось не раз встречаться и бе­седовать с людьми увлеченными, страстно преданными делу охраны природы. Один из них — не старый, по многоопытный и знающий человек — директор запо­ведника Юрий Васильевич Курочкин. Во­семь лет своей жизни отдал он Астрахан­скому заповеднику.
— Назначение нашего заповедника, — рассказывает Курочкин, — оберегать и при­умножать природные богатства, которые по разным причинам приходят в упадок. В условиях волжской дельты — это, прежде всего, птицы и рыбы. Вам, вероятно, уже говорили о том, что ко времени организации нашего заповедника некоторые виды птиц были истреблены почти поголовно? Белой цапли, например, при обследовании дельты было всего лишь несколько пар. Это поста­рались астраханские купцы, снабжавшие эгретками всю Европу. Браконьеры бес­пощадно истребляли и на гнездах и во время перелета гусей, уток, лебедей, фа­занов, колпиц, караваек и многих других пернатых. А видели, сколько их теперь в нашем заповеднике? Ныне у нас насчи­тывается до трехсот видов птиц. Достава­лось и рыбе, которая приходила сюда на нерест пли отсиживалась в зимовальных ямах.
— А какой здесь интересный раститель­ный мир! — продолжал Курочкин. — Сей­час в границах заповедника имеется около шестидесяти участков, заросших лотосом. Его семенами мы снабжаем многие бота­нические сады. Но лотос, конечно, не самое главное. Тут есть растения, имеющие большое народнохозяйственное значение. К примеру, возьмем тростник. Заросли его почти непроходимы.

Тростник — это цепное сырье для мест­ной промышленности. К сожалению, у нас он еще плохо используется. Немалый ин­терес представляет водяной орех — чилим, плоды которого богаты крахмалом и яв­ляются хорошим кормом для птиц и диких кабанов.
— Какая научная работа ведется в ва­шем заповеднике?
— Мы изучаем жизнь птиц и зверей, рыб и мельчайших водных обитателей, которыми кормится рыба. Ежегодно в за­поведнике кольцуются тысячи птиц с целью изучения путей их пролета, мест зимовки и гнездования, продолжительности жизни. За годы существования заповедника было окольцовано больше ста тысяа птиц. Это одна сторона дела. Но нас интересует и другое. Дельта Волги, как вы знаете, не остается неизменной, она все время как бы находится в движении: отступает Каспийское море; вследствие наносов образуются новые острова, протоки, ильмени; все новые и новые участки зарастают кустар­ником, ивой и тростниками. Кроме того, в связи со строительством могучих гидро­узлов на Волге значительно меняется весь водный режим Нижнего Поволжья. Необходимо знать, как все это сказывается на животном и растительном мире. Наш заповедник стал огромной природной лабо­раторией, куда ежегодно со всех концов страны съезжается научная молодежь. Своих же научных сотрудников у нас всего-навсего двенадцать человек. Сидеть в лабораториях да кабинетах им не приходится, большую часть времени они проводят в разъездах и экспедициях.

Разговор перешел на условия работы заповедника. Курочкин с большой похва­лой отозвался о законе по охране природы, который был принят нашим правительствои в прошлом году.

— Жаль только, что не всегда местные власти строго руководствуются им, — го­ворит он. — Не перевелись еще злейшие враги живой природы — браконьеры. А у нас самих пока недостаточно сил и средств бороться с ними. К примеру, заметил наш наблюдатель браконьерскую лодку. Дерг-дерг за веревку, чтобы завести немудрящий мотор многолетней давности. А у брако­ньера два, а то и три мотора, и для завода у них — стартер. Пока наблюдатель дви­нется за ним в погоню, тот уже за целый километр уйдет, только рукой помашет издевательски: ищи, мол, ветра в поле! А попадись на двоих-троих браконьеров, еще изобьют до полусмерти. В 1960 году, охрана застигла лодку с тремя браконье­рами (рыбу здесь ловят тоннами). Они начали отстреливаться и в довершение всего подожгли камыш. Выгорел большой участок. И что же, вы думаете, брако­ньеры строго наказаны? Не тут-то было, они до сих пор гуляют на свободе. Как правило, дела на браконьеров передаются следственным и судебным органам по месту их жительства, а там у них нередко нахо­дятся защитники и покровители...

Да, нужна еще помощь работникам заповедника. И Главное управление запо­ведников при Совете Министров СССР, и местные партийные и советские организациии могут и должны оказать ее. Ведь астраханцы, которым страна доверила обе­регать и приумножать природные богатства Нижнего Поволжья, делают большое и нужное дело.
***
Только в одном из уголков волжской дельты побывали мы с вами, читатель, только частицу своих богатств открыла она перед нами. А сколько таких же, не менее прекрасных жемчужин на нашей родной земле!

Кустов П. В местах заповедных / рис. А. Ивасенко  // Нева. - 1963. - № 2 . -  150 - 154