А ну покучнее садись, братва,
И, крепкой махоркой дымя на совесть.
Про старый один самолёт "У- 2"
Послушай краткую повесть.
Теперь он давным-давно инвалид,
Но как не разбит он с хвоста до грудины
Седой генерал никому не велит
Касаться этой машины.
Вы помните все про лихую беду,
Которая стала у стен Ленинграда,
То было зимой в 41 году,
Она называлась - блокада.
Суровый мороз наступает с реки,
Впадаешь в уныне от сводок в газете
И падают женщины, и старики,
И вянут бескровные дети.
Накрытый бомбёжками город ослеп,
Седой академик склонился у плошки.
Но самое главное - это хлеб,
Размеренный вами на окрошки.
В немом восхищенье глядишь на ладонь,
Когда ты несёшь его из магазина
И,  сам себе твердо, сказавший - не тронь!
идёшь к пятилетнему сыну.
Лежит он на узкой кровати пластом
Уже не причастен он к шуму дневному.
Согрей его тельце густым молоком,
И сдобой корми понемногу.
На жаркой плите разогрей шоколад
И чашку до дна осушить потребуй..
...Промерзшие окна. Больничный халат
Обломок остистого хлеба.

***
Новый полоз с треском давит лед,
В снежном поле вдруг запахло газом.
Травяной расцветки самолет
Свертками нагружен до отказа.
Покоритель северных высот,
Вот он крыльяя простирает рядом.
Это он подарки понесёт
Истомленённым детям Ленинграда.
 Пути его пройдёт в сплошном дыму,
Сколько раз свинцом хлестну по борту.
Не пошлёт никто, привет ему
Дружеским флажком с аэропорта.
Тёплых рук красноречив язык,
Тихий разговор идёт в кабине,
- Хорошо ли справлен ты, "старик"?
Лётчик обращается к машине.
Он мотор заводит в сотый раз, 
Такк неверный ловит чутким ухом.
- Нет, не остановится, не сдаст,
Пусть не молодое сердце друга.
А часы одно твердят - поря!
Скоро ночь дымком затянет карту.
И гремят у будки рупора: 
- К старту!.

***

У немцев, видно лих наводчик,
Снаряды метко он кладёт.
Но не таковский парень лётчик,
Который наш "У-2" ведёт.
Бензин промёрз -  хватит, нет ли, -
Сказал он: -  Жми, пока здоров! 
Какие делает он петли,
Спасаясь от прожекторов!
Ещё покуда, бьют вслепую,
Но разберутся, погоди1
- Ты тропку выбери любую
И осторожно уходи.
За облака нырни  скорее.
Заройся, если можно в снег,
Пока на вражьей батареи
Тебя наводчик не засёк.

***
Порой секунды сочтёшь за часы.
Штурвал свой покрепче сожми ты, - 
По свежему следу, как гончие псы.
Идут за тобой "Мессершмитты",
Осколком твоё оперение, тронь -
И планки разъедутсят порознь.
У них же по борту надёжная бронь
И неимоверная скорость.
Ни доброты луны над тобою, ни звёзд 
Пурга замутила полсвета.
Но чуют враги, заходящие в хвост,
На чём ты кочуешь, и где ты.
То справа, то слева заводят они
Одну неизменную ноту.
И ты как зеницу машину храни
От ярости их пулемётов.
Смертельная рядом проходит черта,
А руль поддаётся с усильем  -
Тяжёлая наледь сковала борта
И весу добавила в крылья.
И часто, когда укользя от пуль,
Ты в сторону бросишься круто, -
Становится вдруг неподатливым руль.
Какую-то долю минуты.
Ты чувствуешь  - руки, как будто свело,
И сердца не слышно биенья,
А пули пощелкивают, о крыло
Ссекая его оперение.

***
Спеша под утро вывереть посты,
Дозор набрёл на грустную картину -
В метровый снег у городской черты
Уткнулась необычная машина.
От головы до самого хвоста,
На ней запечатлились, вражье меты.
И лишь пятиконечная звезда
Осталась при обстреле незаадетой.
Да, видно, не широкий был разбег,
Коль на попа она в потёмкахх села!
Но горный кряж повыше, чем Казбек,
Она за эту ночь преодолела.
Прикосновение бережливых рук
Тяжёлый сон водителя  прервало.
Он бормоча, пошевелиться вдруг
И рукавицу поднял со штурвала.
Тогда мы нацепили  два глотка,
Заветную раскупоривши флягу.
И кто-то из дозорного пятка
Воскликнул восхищенно: "Жив, бродяга!".
Еще поведать мне о чем,
Полет с "У-2" совершая вместе?
Как  за усердным тягочем 
Он полз по улицам предместья?
Как отступала ночь сама,
Завидев профиль этой птицы.
И в ряд построились дома,
Нацелив мертвые глазницы?
А ты в больнице рвешь бинты,
Кругом опутавшие тело,
И грозно требуешь унты
У перепуганых сиделок.
Как ни тверди, что ты здоров,
Как на сестер не фуркай строго - 
Не переспорить докторов
И не уйти от них до срока!

***
Далекого тыла отважный гонец, 
Не долго пилот оставался в постели.
Рубцы подсыхают и он, наконец,
пешком пробивается к цели.
Знакомого мало в обличьи худом - 
И кожа бледней и заметнее кости.
- А где эта улица,где этот дом?
Куда он направился в гости?
Не к теплой печурке у давних друзей,
Не в шумнвй театр попадешь ты из тыла.
Отрезанный город похож на музей,
Где кажется жизнь застыла.
Встает на пути за сугробом сугроб.
И сел у ворот отдышаться прохожий.
Налево посмотришь - салазки и гроб!
- Мороз подирает по коже!
Но как это здесь еще теплится жизнь,
Ведь город блокадный разбит и остужен!
Пилот говорит у подъезда: кажись
Вот номер, который мне нужен!
По длинной аллее затейных колон
Чужие шаги отдаются далече
Но как басовито ни кашляет он -
Никто не выходил на встречу.
И вот коридор обогнув поскорей,
На лестничный мрамор вступает он робко.
С каким он волнением у первых дверей
Берётся за медную скобку,
Просторный зал напоминает класс,
Но запах йода гуще, чем в аптеке.
-  Смотри, не отрываясь:  этих глаз
Тебе уж верно не забыть вовеки.
Вдоль мерзлых стен построившись в ряды,
Белеют койки сонно и покато.
Вот дети испытанья и беды,
Свидетели и крестники блокады!
Обтянутые коже позвонки,
Глаза, грустней которых нет на свете.
И падают, бескровны и тонки,
Их руки, иссушенные как плети.
Но нынче праздник бедной детворе,
Веселье затевается, что надо.
И пусть пылит поземка во дворе
И стены сотрясает канонада.
***
Глаз не отвел бы от этой горки,
Пусть при таком допотопном свете, - 
Ящики, банки, белые свертки -
Всё это - детям!,
Нет, не направсно исхожено было
Небо ночное подвластное ветру!
Если донес ты до дальнего тыла
Этот подаоолк щедрый!
Чтобы захватчику лютому назло
В сто голосов зашумела палата -
Ешь, детвора, вологодское масло.
Горлышко промочи шоколадом!
Вам этот мед, сухари и сало,
Хлеб тыловой испечен на славу.
Кушайте, милые!  Е:сли мало -
Няня еще принесет, добавит.
Дай-ка и мы на подарки взглянем,
Сбросив долой свой бушлат на вате.
Хлеба нарезать поможем няне,
Вместе с ней обойдем кровати.
Вот они Славики, Нины, Вовы.
Что же вдруг смелость твоя пропала?
Это не слезы, честное слово!
Это соринка в глаз попала.
Разве герои когда-нибудь плачут,
С речи сбиваются, смертным на диво?
...Вологда ладит моторы - и значит
Крестные дети останутся живы.

 ***
Всё чудится, как высшая награда,
детей спасенных разговор и смех.
- По улицам пустынным Ленинграда
он ковыляет загребая снег..
как всё вокруг внезапно посветлело!
Страдалец-город стал вполне милей.
И что тебе бомбежки, артобстрелы,
Суровые опросы патрулей?
как сон прошла больничная истома.
Все тверже взмах израненой ноги.
И на родной простор аэродрома
Ты направляешь скорые шаги.
Чего еще бродить - зайди погрейся,
Сто граммов выпей, чтоб не скисла кровь.
И к новому полуночному рейсу
машину незнакомую готовь!
А гдеже "кукурузник" это, братцы?
"У-2" с которым пройден долгий путь?
- О чем еще расскажут ленинградцы
И песню даже сложит кто-нибудь..
Но, в даль времен не забегая скажем,
Что он стоит заснеженный пока.
И над его фанерным фюзеляжем
Знакомые проходят облака.
Короткий день, на сумерки похожий.
окрестных дач не различить в дыму...
Остановись у ран его, прохожий,
И за детишек поклонись ему!...