Желтые листья деревьев, кружась и переворачиваясь на свету ламп, тихо слетают на асфальт.
Пелагея Максимовна, а попросту Максимовна, сметает их в кучи.
На рассвете старенькая полуторка увезет листья за город и там тлея, они изойдут горьким дымком, оставив после себя серое пятно прибитого дождем пепла.
Для Максимовны палые листья — не грустное расставание с отшумевшим летом, а просто мусор.
Шаг — взмах, шаг — взмах — как косарь, только звук не звонкий, а шаркающий и до тогопривычный, что не мешает людям спать в ночной тишине, а Максимовне ворошить свои вдовьи думы.
О бывшем муже думалось легко, без боли, лишь с жалостью.
Первое время он добровольно присылал деньги на воспитание дочери, а потом, когда уволили в запас, переводы стали приходить реже и, наконец, вовсе потеряли к ней дорогу. Максимовна поняла: ему трудно.
Так и порвалась эта еще связывающая их тоненькая нить. Максимовна и не пыталась ее скрепить. У нее была своя, женская гордость и тайная надежда вырастить дочь такой, чтобы он когда-нибудь позавидовал.
Пока дочка Валюша была маленькой Максимовна о ней не беспокоилась, а теперь? Ходит одна зимними вечерами из техникума.
Вот и пришла Валя принесла бутылку кефира и краюшку хлеба.
— Поешь, мама, а пока поработаю. Валя подвязалась по крестьянски косынкой, подобрала волосы.
— Сегодня у нас контрольная была... Я так волнуюсь, так волнуюсь.
Но Максимовна спокойна. Каж дый раз на контрольных Валя волнуется, а на следующий день говорит: «Честную пятерку заработала».
Прошла с ночной смены группа рабочих. Один из них остановился и заговорил с Валей. Мать встревожилась: не обидел бы. Кто знает, что у этого парня на уме.
— Мама, это Владилен, — сказала так, будто это имя о чем-то говорит матери.
Рабочий, совсем еще молодой паренек, к которому Валя обращается на "вы", смущенно поздоровался, пряча руки за спину.
— Мама, я пойду. Валя отдала матери метлу и сняла косынку. Тряхнула головой, волосы вспыхнули под светом и послушно легли на плечи.
— Валюша...Владилен понял предостерегающий возглас матери.
— За Валю не надо беспокоиться, — отозвался он и посмотел на Максимовну открыто гордо. — Я сам провожу ее домой.
Некоторое время она смотрела им вслед, с тревогой прислушиваясь к незнакомым интонациям в голосе дочери.
— «Ой, Валюша, смотри, не ошибись...» — подумала Максимовна.
Новые мысли, новые заботы овладели ею, и она отдалась им, привычно шаркая метлой. Ш а г— шарк, шаг — шарк... Торопиться
некуда, осенние ночи длинны, не то что летом, когда заря с зарей сходится, и влюбленные не гуляют как летом, до поздна.
поравнявшись с небольшим одноэтажным домиком,в одном сз окон которого горит спокойный зеленый свет, Максимовна устало оперась на метлу.
Она всегда отдыхает здесь, прежде чем подмести тратуар под окном.
Сквозь прозрачную занавеску виднеется профиль мужчины, одетого в теплую пижаму. В глубине комнаты, в буфете, на гранях посуды мерцают зеленые искорки.
Если бы Максимовна встретила этого человека днем на улице, она его не узнала бы, а таким вот склонившимся над столом знает давно, лет двадцать с лишним.
Однажды Максимовна ненароком загремела под окном железным совком. Мужчина подошел к окну, откинул занавеску, но ничего не сказал.
С тех пор Максимовна старалась не шуметь здесь совком, но мужчина все же, заслышав шарканье метлы, заглядывал на часы, вставал и подходил к окну.
Некоторое время он молча смотрел, как она работает, курил, потом тушил свет. Она знала: два часа ночи.
Но сегодня он не подошел к окну...
// Новая жизнь . - 1973. - 10 февраля.
окну.