ПО БЕЛОМОРЬЮ: Путевые записки

Конец сентября — золотая пора осени. Если мы восхищаемся ею, живя на юге или в центральной полосе России, то еще богаче она по краскам и щедрее дарами на Севере.

Когда на другой день после отъезда из Ленинграда я проснулся и подошел к окну вагона, мне показалось, что все вокруг залито горячим июльским солнцем. Но это было обманчивое впечатление. На самом деле денек был довольно снаруйный, никакого солнца нельзя было увидеть сквозь плотной завесой туч. Зато по обеим сторонам железодорожной насыпи все пылало словно кто-то запалил гигантский костер горевший ровно и бесшумно. Чистое и лото березовой листвы чередовалось с охрой линей осиновых вершинок, которые, казалось, уже перегорели и теперь начинали медленно остывать. Розовым пятном приступал кое-где клен, и лишь тополя еще будто не решались сменить свой наряд на них рядом с желтыми язычками было много зеленой листвы.

Деревья стояли сплошной стеной, подступая к нашему поезду, то вбегая на каменистые склоны, то пропадая куда-то вниз, где голубело озеро или пела под сваями моста речонка.

Такова она, осенняя Карелия. Наш поезд бежит все дальше и дальше на север, оставляя на вершинах встречных берез и елей клочья пара.
В молодости я бывал в этих местах. Северная Карелия пешком исхожена мною вдоль и поперек. И тем не менее, открытия ожидали меня на каждом шагу, словно я впервые попал в эти края. Там, где раньше был глухой полустанок с десятком скромных домишек, теперь видишь целый город с кварталами каменных домов, с заводскими трубами, с высоко взметнувшимися хoботами подъёмных кранов.
Как разросся, каким стал красавцем Медвежьегорск, окруженный высокими горами, на которых белеют здания санатория и дач! Честное слово, по живописности, по разнообразию ландшафта здешние места нисколько не уступают привычным пейзажам Кавказа и Крыма. А щедрая осень постаралась наделить их такими красками, каких, пожалуй, не увидеть на юге и не сыщешь.
 - А это что за город, раскинувшийся на необозримой площади гигантские корпуса неведомых мне предприятий?
- Сегежа! — отвечают соседи по купе.
Сегежа, когда-то крохотный поселок на берегу Выг-озера, — ныне крупнейший на Севере центр целлюлозно-бумажной промышленности. Пассажиры рассказывают не только об этом молодом городе, а главное, с такой любовью и гордостью, что поезду захочется сделать здесь остановку и познакомиться с прославленными бумажниками Севера. Но поезд уносит вас все дальше, в окне мелькают все новые и новые города и поселки, многих из которых в дни вашей юности вовсе не было на карте...

К концу второго дня пути проводник, постучавая ключом в двери купе, предупредил:
— Следующая станция — Сорокская. Кому в Беломорск — приготовьтесь!

***

Беломорск, он же, по-старому, Сорока, один из самых своеобразных и любопытных городов. Исключая Ленинград, нигде не видывал я столько островов и мостов, как в Сороке. Да и Сорокой-то, как оказывается, это старинное селение было названо не в честь всем известной болтливой птицы, а потому, что расположено оно на сорока островах. Между этими островами перекинуты деревянные мосты, которых, как сообщили мне в дорожном отделе, насчитывается сорок шесть. Под мостами кипит и пенится, перескакивая через бесконечные пороги и гранитные утесы, своенравная река Выг, делящаяся здесь, при впадении в Белое море, на множество рукавов и проток.
Знакомимся с Беломорском. Город сильно вырос за последние годы, и это наложило отпечаток на его внешний облик. Рядом с темными, суровыми домами, столь характерными для старых поморских селений, высятся просторные и окрашенные в светлые тона — желтые и розовые — здания последних лет. Улицы в прямом смысле этого слова увидишь только в лесозаводском городке. В старой Сороке, по условиям ее островного положения, селились где и как попало, и там до сих пор нелегко найти нужный тебе дом.
Беломорск в наше время — город лесопиления и домостроительства. Здесь лесозавод выпускает продукции намного больше, чем все три завода, принадлежавшие когда-то купцу Беляеву.
У проходной будки завода висит большая карта, и на ней указано, в какие страны идут доски и брус с Беломорского лесозавода. Оказывается, в Европе не найдешь такой страны, откуда бы в Сорокский порт не приходили суда за лесом.
Во многих южных районах СССР можно увидеть целые поселки из аккуратных светло-желтых домиков.
Это тоже продукция Беломорского завода. К 1962 году он будет изготовлять таких домиков вдвое больше, чем сейчас.
Новое в работе завода, как рассказал мне его директор А. Д. Воронченко, — это полное использование отходов производства. Очистка лесопильных заводов от опилок, реек и горбылей в прежние времена была проблемой для их хозяев. По много лет дымили огнища, где сжигались отходы лесопиления; опилками засыпали тонкие места, их сбрасывали в море. Кстати, теперешний Беломорский лесопильный завод со всеми его многочисленными цехами, площадками, биржами и подъездными путями целиком стоит на полуострове, образовавшемся из отходов. Обрезки и опилки здесь сваливаются прямо в море, так что с течением времени образовалась суша.
Ныне все то, что остается после распиловки бревен и после обрезки досок и брусьев, размельчается специальными машинами и в виде полуфабриката отправляется в Сегежу для переработки на целлюлозу. Туда же идут и опилки, из которых путем гидролиза выгоняется древесный спирт.
Беломорск славится своей рыбодобычей. Его сейнеры, траулеры и другие суда бороздят просторы Атлантики, Баренцова и Белого морей, добывая сельдь, треску, камбалу, навагу, морского окуня, семгу, промышляя тюленя, морского зайца и прочего морского зверя. В прошлом году бригады Беломорского управления государственного лова и связанные с ним рыболовецкие колхозы дали стране десятки тысяч центнеров первосортной рыбы. Рыбаки с увлечением расскажут вам о том, как пополняется промысловый флот, совершенствуются методы и приемы лова и обработки рыбы; покажут новый рыбный порт, куда большие и малые суда доставляют свежий улов.

Беломорцы любят свой город и отдают много сил его благоустройству. Город весь в строительных лесах.

***

Секретарь Беломорского райкома партии П. Г. Петров посоветовал мне обязательно побывать в двух старых поморских селах — Сумском Посаде и Нюхче. Завершив все свои дела в Беломорске, я сел на поезд Мурманск — Вологда и через полтора часа был в Сумпосаде.
С интересом всматривался я в добротные, потемневшие от времени двухэтажные дома старого селения, вытянувшиеся в два-три ряда по берегам небольшой реки Сумы. Хотя моря здесь не видно — оно находится в пяти километрах, — все здесь дышит морем, все говорит об извечной профессии обитателей села: рыбные склады, развешанные повсюду орудия лова, амбары для хранения сетей, карбасы и лодки, причаленные к какому-нибудь камню или дереву, наконец запах рыбы, которым пропитался, кажется, каждый дом в селе.
Как и все беломорские селения, Сумпосад, особенно в ненастные дни, выглядит несколько сумрачно и неприветливо, и яркая зелень прибрежных склонов и желтизна деревьев только резче оттеняют строгость его облика.
Наслушавшись досужих рассказов, я ожидал, что и среди обитателей посада увижу больше угрюмых и неприветливых молчальников, чем добродушных и словоохотливых людей. Но за дни своего пребывания в Сумском Посаде я убедился в ином. Я встретился здесь с людьми большого подчас сурового житейского опыта и в то же время открытого сердца и щедрой души. Немало чудесных часов провел я в беседах со старыми и молодыми поморами. Надолго останутся в памяти рассказы и бывальщины старых рыбаков — Никиты Николаевича Дурова, Александра Федоровича Никитина, бригадира рыболовецкой бригады Ивана Николаевича Крупина.
С бригадой И. Н. Крупина мне довелось побывать на рыбной ловле в неспокойном Белом море.
Морозов еще не было, но осенний холод уже заметно  давал о себе знать, когда ранним утром наш моторный бот отчалил от берега. Был прилив, и судно легко скользило по руслу реки Сумы. Изредка только слышалось поскребывание валунов о днище.
В строгом молчании застыли по берегам ели и сосны, березы и осины. Только неугомонные сороки, перелетавшие с дерева на дерево, своим стрекотаньем нарушали торжественную тишину прибрежного леса.

Сума становилась все шире и шире.  Потянуло свежим ветерком. В дали показалась свинцово-серая гладь  Белого моря.  Темными пятнами выделялись на нем очертания островов.
Наш бот круто развернулся и пошел вправо, где стояли «заколы». Рыбаки натянули на себя резиновые костюмы, вместо кепок и шапок надели зюйдвестки. Перестуки мотора стали реже, и наш бот пошел тише.
У первого закола двое рыбаков перелезли в лодку, которая шла за нами на буксире, и направились к мережам. Ловкими привычными движениями рыбаки подтягивают снасть, выбирают ее, и вот в лодку сыплется первый улов. Начало неплохое - о днище и борта шлепают хвостами крупные наваги, судорожно подпрыгивают белобрюхие камбалы, удивленно пучат глаза зеленые уродливые бычки. 
Э-э, да тут есть кое-что и поценнее. В общей массе рыбы шевелятся серебристые сили, попадается знаменитая беломорская сельдь, которая в давние времена за свои отменные вкусовые качества и называлась «царской сельдью».
Вторая лодка с рыбаками ушла к следующему заколу.
Пока рыбаки занимаются своим привычным делом, я высадился на небольшом островке, на подходе к которому высилась каменистая гряда.

Как живописны и богаты по краскам как в то же время суровы и величавы беломорские островка и островки  Некоторые из них представляют собою сплошную гранитную скалу. А между тем на такой скале вымахали великолепные сосны и ели, поднимаются стройные березы, густо разросся кустарник.
А сколько здесь растет всякого "дикого овоща" на потребу человеку! Зеленовато-серый ковер, застилающий  гранит островка, на котором я оказался, был густо усыпан рубиново-красной брусникой. На болотах виделась уже почти созревшая клюква. В изобилии попадались грибы  — особенно много попадалось подосиновиков и маслят.

Умиротворяющая душу тушина особенно  глубока здесь, на заброшенных в  море островках. Увлеченный сбором грибов и брусники, заберешься в самую глубь острова и только отдаленный, еле различимый шум волны напоминает о том, что по соседству с тобой могучая и своенравная стихия моря.
Пока рыбаки выбрали улов и снова ставили заколы,  Белое море заметно посуровело. Оно было по-прежнему светло-серым (когда смотришь в бинокль, волны кажутся откованными из тусклого серебра), но что-то в нем появилось и более резкое, злое.  Сильный ветер — так называемая моряна - нагонял с открытого моря метровую волну, и наш мотобот, и особенно пришвартованные к нему людки, до половины нагруженные  рыбой, заметно покачивало
Двинулись в обратный путь. Рыбаки, сидя в лодках, перебирали рыбу. За нами маленьким караваном с производителями криком, шумно хлопая крыльями, следовали сотни крупных беломорских чаек. Они на лету перехватывали мелкую рыбешку, которую рыбаки возвращали в море подрастать. 
Мы успели вовремя вернуться  в Сумпосад. Было около двенадцати часов дня, начинался отлив. Еще каких-либо полчаса -  и нам бы уже не пройти по быстро мелеющей Суме.
У рыбного причала заведующая приемным пунктом и ее помощник вытаскивали на берег корзины и проверяли весы: началась приемка улова.

***

Сумпсад — старинное селение, давшее стране не один десяток прославленных капитанов и мастеров рыбной ловли. Еще давние времена сумпсадские поморы участвовали во многих дальних походах русских мореплавателей. На своих легких суденышках они огибали Скандинавию, заходили на Шпицберген, зимовали на Новой Земле.
Многое можно рассказать о сумпосадах в наше время.
Кто не знает о знаменитом «ледовом» капитане Владимире Ивановиче Воронине, который за одну навигацию провел «Сибирякова» Великий Северный морским путем? Он, как и пятеро его братьев-капитанов, сумпосадец.

Житель Сумпосада, известный судоводитель Геннадий Павлович Корольков за участие в освоении промыслового лова сельди в Атлантическом океане был удостоен Сталинской премии.
Бережно хранят в памяти сумпосадцы предания о своих славных предках, законно гордятся своими знатными современниками. Старые поморы непременно спросят вас:
— А вы на царской пристани бывали? А шлюпку Петра Первого видели?

От царской пристани, названной так в честь Петра Первого, когда-то побывавшего в этих краях, ничего примечательного не осталось, а вот приписываемая ему шлюпка и по сие время целехонька. Чтобы предохранить ее от дождей и снега, сумпосадцы сделали над ней навес. Стоит она на каменном островке, у моста, перекинутого через пенящую Суму. Ровные и гладкие обшивки шлюпки скреплены медными гвоздями с круглыми шляпками. Шлюпка довольно вместительна — девять метров в длину и три метра в ширину. Глядя на нее, нельзя не подивиться мастерству тогдашних корабельных плотников и кузнецов, предшественников наших славных кораблестроителей.

Село Нюхча. Ненастным осенним вечером я сижу в домике старого рыбака Ивана Михайловича Кабикова и слушаю его нетеропливый рассказ о житье-бытье поморов. За стеной гудит ветер, стекла сечет мелкий, холодный дождик, но в доме тепло и светло. На столе пофыркивает самовар. Все северяне большие любители чая, но пьют они его только из самовара. «Вкус совсем не тот, ежели воду вскипятить в чайнике или кастроле», — говорили мне. На блюде — ломти ситного, мелко-мелко наколот сахар.

Хотя в двух комнатах кабиковского дома и тепло, но того уюта и прибранности, какие бывают, когда в избе есть хозяйка, я не вижу. Удивляться нечему: вот уже с полгода, как жена Ивана Михайловича прикована к постели и все хозяйство ему приходится вести самому. Небольшого роста, с длинной и седой с прической бородой, Кабиков весьма подвижен для своих семидесяти трех лет. Он то и дело наведывается за перегородку к своей старухе, спрашивая, не нужно ли ей чего-нибудь; подвигает мне свежий стакан чая; вкусно отхлебывает из собственной чашки. И говорит, говорит, пересыпая речь присказками и присловьями. Видимо, ему и самому доставляет удовольствие поделиться с приезжим человеком виденным и слышанным за свою долгую жизнь.

— Мы, нюхчанские, — коренные поморы, наши дальние предки — выходцы из Новгорода, — рассказывает Иван Михайлович. — Вся наша жизнь на море да около него, дома-то редко бываем. Шестьдесят один год прорыбачил я на Белом, да на Баренцовом морях. Отец мой двадцать пять годков проработал на хозяина — был такой рыбопромышленник Демидов в Сумпосаде. Восьми лет определили и меня зуйком на раншину (небольшое парусное суденышко). Мал зуек, а дел на его долю достается не меньше взрослого: ставь наживку, да отвивай-распутывай снасти, да подай старшому это, да сбегай туда-то. Вот из-за этого и грамоте не пришлось мне как следует поучиться. Потом уже брал смекалкой да опытом. Так вот, самоучкой, к двадцати двум годам дошел до капитана. Ну, правда, суда были не чета теперешним — маленькие; ходили под парусом, никаких тебе там приборов навигационных — стал на носу, бросил щепочку, вот и определяй по ней направление. От нынешнего Беломорска до Териберки мне не то что все пристани и причалы — каждый камешек прибрежный знаком. Все было — и полные елы да раншины беломорской наважки да сельди, и еле живы порожнем приходили — благодарение Богу, что сами оставались целы, и тонули, и по неделе носило нас сердитое морышко на своих волнах, и купцы-грабители нас прижимали. Теперь вон, наши, нюхчинские ребята по полгода Атлантику бороздят, на больших сейнерах да траулерах сельдь да сардинку ловят. Поработал и я для советской власти за свои-то годы; похваляться не буду, но и прибедняться вроде бы не к чему. В колхоз в 1931 году вступил одним из первых. А еще лет за десять до этого — в 1921 году — мне было присвоено звание героя рыбака Красного Мурмана. Был звеньевым в колхозе. В войну у меня в звене было пять девушек, а рыбки ловили столько, что и мужчинам не угнаться.

Иван Михайлович доливает самовар, на минуту уходит за перегородку к больной жене, а потом продолжает рассказ:

— Теперь вот вроде как бы уж слабнуть стал: годы свое берут. Четвертый год не рыбачу. Но, между прочим, без дела сидеть не могу, хоть и говорят мне молодые: пора тебе угономиться, Иван Михайлович. Делаю лодки для колхоза, сани для зимней вывозки рыбы, снастишки лажу. А иной час не утерпишь — сядешь в лодку да и в море, за свежей рыбкой. Хочется и старуху побаловать, да и самому рыбной ушицы хлебнуть.

У Ивана Михайловича двое взрослых сыновей, но они далеко: старший, Михаил, работает электромехаником на лесоразработках, младший, Василий, — в Ленинграде, директор строительного училища.

Разговор наш затягивается допоздна. Старый рыбак, кажется, готов бы до утра рассказывать свои побывальщины, а у меня — не меньше желания слушать да записывать, но, видимо, его жене мы надоели. Она начинает ворчать, то и дело зовет хозяина за перегородку, и поневоле приходится распрощаться.

***

Нюхчинский рыболовецкий колхоз «Беломор» — крупнейший в Северной Карелии. Рыбаков из Нюхчи вы встретите и в Баренцовом море, и в Северной Атлантике, куда они уходят на больших, отлично оснащенных промысловых судах.
Артель отказалась от трудодня и перешла целиком на денежную оплату. Это сразу сказалось и на производительности труда и на благосостоянии колхозников. В прошлом году, например, средний заработок каждого рыбака составил двадцать тысяч рублей.

Славой лучших рыбаков пользуются ныне молодые колхозники Виктор Климкин, Леонид Попов, Егор Куккарин, работающие в Северной Атлантике. Только за семь месяцев прошлого года они заработали  приблизительно по тридцать  две тысячи рублей каждый.

В рыболовецких звеньях Нюхчи нередко встретишь женщин и девушек. Сидя на заседании правления колхоза, я слышал, с какой горячностью обсуждали улова рыбы молодые девушки Галя Осипона, Лида Зарубина, секретарь комсомольской организации Лидия Полузерова.

— Это наша героиня, — сказал мне об Осиповой председатель колхоза Александр Васильевич Поташов. — Судно, на котором она уходит в море, всегда возвращается на базу полным-полно рыбы. Как-то недавно во время сильного шторма баркас перевернуло. Галя сумела спастись и помогла выправить судно. Девушка хорошо зарабатывает и является «кормильцем» своей семьи (отец у Гали погиб на войне).

Нюхчинские колхозники живут в полном достатке. В просторных домах у них хорошая мебель, на полках стоят книги, в селе приходит не одна сотня газет и журналов. У всех радио и электричество. В селе есть неполная средняя школа, хороший клуб и библиотека, фельдшерский пункт, акушерский пункт, магазин, строится сельский универсам. Молодым колхозникам трудно понять, как это раньше рыбаки могли всю жизнь работать на кулаков, а сами перебивались с хлеба на квас. 

Рассказы стариков об этом кажутся чем-то таким, что трудно себе представить во всей житейской убедительности.

Может быть, вот эта легкость, с которой им все дается, и размагничивает нас, которые их.

Все-таки есть у нас балованная молодежь, — жаловался мне шестидесятичетырехлетний рыбак Василий Дмитриевич Карельский. — Осень, путина в разгаре, все в море, а иные лоботрясы — корзину в  руку да в лес за ягодой и грибами. бывало, в их годы неделями жили на море.

Людей надо с детства воспитывать в любви и уважении к профессии их, — говорит Александр Васильевич Поташов, — и большую роль в этом должна сыграть школа. Почему бы в нашей сельской семилетке, — продолжает Поташов, на уроках труда не знакомить детей с приемами лова, с рыболовецкими снастями? А вот этого пока нет!

И вот уже поезд уносит меня на восток. Все еще мелькают живописные пейзажи Карелии. Но чем дальше, тем мелкорослее становятся березки и ели, тем чаще тянутся вдоль колен железной дороги ржавые болота, густо покрытые мхом, с торчащими на них кое-где одинокими засохшими деревцами. Архангельская область.

«Да, тут тебе не Карелия с ее богатством красок!» — невольно подумал я, когда маленький автобус, до отказа набитый людьми, тащился от вокзала и порта в центр города Онеги.
Несмотря на то, что дорога бетонирована, — грязь на ней невообразимая. Справа в одну линию вытянулись заводы, склады, жилые строения. За ними — устье реки Онеги, шириной с километр. А за рекой залитый светом сотен фонарей поселок — лесозавод, как объяснили мне пассажиры автобуса.
Однако первое неблагоприятное впечатление от старого русского города Онеги рассеялось на следующее утро, когда я вышел на улицу. Было очень свежо, с моря дул резкий ветер, но небо было безоблачным, из-за домов поднималось яркое солнце, под лучами которого  то здесь, то там вспыхивала река и пламенели заречные леса. Умытая обильными дождями, насквозь продутая сентябрьским ветром, Онега выглядела чистой и нарядной. За исключением нескольких зданий, все дома в городе — деревянные и в подавляющем большинстве хороши по архитектуре. Они совсем не похожи на те удивительно-скучные и однообразные строения, из которых в лесных краях состоят целые поселки и которых немало я повидал на севере — и в Архангельской и в Вологодской областях. Онежские дома — с широкими окнами, часто украшенными резьбой, с удобными галереями и приткнувшимися где-нибудь сбоку лестницами на второй этаж; обшивка их обычно покрашена в приятные для глаз светло-серые, или голубоватые, или коричневые тона. Ничего резкого, грубого, аляповатого. Линии очень ровные и прямые.

В 1919 году английские интервенты перед своим уходом с Севера огнем с военных кораблей дотла сожгли Онегу. Онежские жители не только восстановили свой город, но и значительно расширили его, построили много новых предприятий, возвели сотни красивых жилых домов. Сейчас в морском порту Онеги увидишь одновременно до десятка больших иностранных пароходов, пришедших к нам за лесом. Бывают среди них и английские.
На географической карте Онежский район занимает очень небольшой лоскуток — где-то в левой части Онежского полуострова, омываемого Белым морем. Сам город Онега обозначен еле видным кружочком. Сколько таких маленьких лоскутков укладывается на гигантской карте нашей Родины! Но когда побываешь в таком вот города, да поближе сойдешься с его людьми, то за кажущейся скромностью их помыслов и дел тебе откроется все величие и грандиозность творимого советским народом. Мысль о том, что коммунизм строится не только в Москве, или в Киеве, или в Сталинграде, но и вот здесь, в маленькой Онеге, — эта мысль для тебя воплощается в зримые и осязаемые формы.
Скромный кабинет заместителя председателя Онежского райисполкома Хохлова. Хозяин кабинета обстоятельно рассказывает о прошлом и настоящем Онеги, о росте её экономики и культуры, о замечательных людях, об их труде и творческой мысли, и в его словах сквозит законное чувство гордости за свой город, за своих земляков.
Незаметно к нашей беседе присоединяются и другие работники. Пришел по своим делам заведующий райпланом; потом в кабинет заглянул так и остался здесь заведующий райздравотделом; после телефонного звонка Хохлова появились руководители ещё двух отделов исполкома — народного образования и культуры.
В наши дни Онега — это один из центров лесной промышленности на Севере; это край больших рыбных богатств и первую очередь родина знаменитой онежской семги; это, наконец  - район растущего животноводства.

За годы пятилеток лесная промышленность Онеги выросла в несколько раз. Расширены и полностью реконструированы лесопильные заводы, появилась новая отрасль промышленности — гидролизная, работающая на базе отходов лесопилки. Через район прошла железная дорога, связывая Мурман с Вологдой и Архангельском. Увеличились морские перевозки.
До революции Онега была малолюдным районом, население здесь прибавлялось преимущественно за счет ссыльных. Сейчас сюда едут на постоянное жительство сотни людей из разных краев и областей. Здесь можно найти и работу по своей склонности, и детям есть где учиться, и хорошо, с достатком можно жить семейному человеку. Отъехав на десяток-другой километров от города, вы теперь увидите в онежских лесах поселки, почти не уступающие самой Онеге. Поселок Кодино, например, славится своими целлюлозным заводом. В Малошуйке — крупное железнодорожное депо и промкомбинат. Сильно разрослась Мудьюга.

Интересной жизнью живет Онега сегодняшнего дня. Дымят многочисленные заводы. В устье реки идет погрузка и разгрузка лесных и строительных грузов.
У причалов морского порта выстроилась очередь из "иностранцев", прибывших за пильным лесом.
Рыбаки привезли на базу только что выловленную в Белом море навагу и камбалу. Потянулся длинный состав с гружеными товарными вагонами. Шумно и оживленно на улицах, где увидишь и школьника, и моряка, и домашнюю хозяйку, и служащего человека, каждый спешит по своим делам.

***
Вдруг после этой, радующей глаз картины современного города, выросшего на  месте былого захолустья, я, словно по волшебству, был перенесен лет на триста назад.
Суровый остров в открытом море, почти целиком из красного и голубоватого гранита. Высокие сосны и ели, крепко вросшие корнями в этот гранит. Серые мхи. Предательская зелень болота. И на самом высоком месте острова — строгие линии белокаменного собора, вознесенного над простором Белого моря дерзновенной мыслью безвестного зодчего и руками таких же безвестных строителей. Рядом — вторая церковь, поменьше. В стенах метеоровой толщины крепкий кирпич прослаивает большие глыбы камня. Если бы сейчас кому-нибудь захотелось разобрать эти стены, их нужно было бы взрывать, так крепко сцеплены раствором кирпич и камень.
Мы на Кий-острове, в семнадцати километрах от Онеги, а собор, церковь поменьше и деревянные постройки вокруг них — это то, что когда-то было мужским монастырем.
Я не случайно попал на этот остров. Приехал я сюда, чтобы ознакомиться с домом отдыха, о котором, кстати, был наслышан еще в Ленинграде.
— Непременно побывайте на Кий-острове, посмотрите, какие у нас курорты, и вам не захочется после этого ехать на юг, — сказал председатель райисполкома.
Я сел на моторный бот, принадлежащий дому отдыха, и через три часа оказался на острове, где совершенно неожиданно глазам моим открылась седая старина. Собору в нынешнем году исполняется триста лет. Монастырь на острове был основан по повелению патриарха Никона в 1656 году. К нему было приписано много сел и деревень по побережью Белого моря, его наделили лесами, землями и прочими угодьями. Тысячи приписных крестьян работали на монастырь. Они корчевали лес и сеяли на корчевьях рожь и ячмень; рубили и сплавляли по рекам могучие сосны и ели; уходили на судёнышках далеко в море, где ловили сельдь, сига и навагу и промышляли морского зверя. Монастырь просуществовал до 1917 года, став к этому времени весьма захудалым (в нем оставалось всего 16 монахов).

...Все это рассказал мне Андрей Федорович Совершаев, выходец из старинного рыбачьего села Лямцы, ныне директор дома отдыха на Кий-острове.

Редко встречал я в своей жизни таких талантливых рассказчиков. Огромное количество событий и фактов, имен и деяний, трагического и смешного запечатлелось в его памяти, и обо всем он умеет поведать живо и образно, так, что герои его рассказов встают в воображении слушателя как живые.
Приехали мы на остров с Андреем Федоровичем, когда уже над морем, над скалами и лесом спустились сентябрьские сумерки. На легком моторном боте нас порядком покачало и вымотало. После огненной ухи, которой нас угостила кладовщица, мы отправились с Совершаевым на его квартиру. Весело затрещали дрова в остывшей за несколько дней печке.
Под нескончаемые рассказы хозяина я не заметил, как часы прозвучали два раза.

— Неужели два часа? — спохватился Андрей Федорович. — Вишь ты, как я увлекся. Вот что значит давно не было хорошего собеседника! Ну вы поспите, а я схожу посмотрю на свои мережки. Завтра у моей хозяйки день рождения, надо свести ей свежей рыбешки. Потом договорим.
Андрей Федорович ушел, а я быстро заснул в нагревшейся комнате.
Кий-остров, с вечера показавшийся мне суровым и нелюдимым, утром, когда Андрей Федорович повел меня осматривать свои владения, оказался необыкновенно красивым и живописным. Было не по-осеннему тепло и солнечно. Белое море, словно устав после нелегкой ночной работы, медленно перекатывало волну. Резко обозначилась золотистая каемка пляжа, усыпанная крупным, словно пропущенным через редкое решето песком. Стояла тишина, только по вершинам сосен шел легкий звон. Хотелось сесть на камень и сидеть, сидеть, слушая и этот звон, и вздохи Белого моря, и тоскливый крик крупных иссиня-серых морских чаек.

Лето кончилось, и остров обезлюдел. А в разгар сезона здесь полно народу. Необычная красота острова, чудесный здравый воздух, отличные места для купания — все это ежегодно привлекает сюда сотни отдыхающих из Москвы, Ленингра́да, с Поволжья и с Ура́ла, из Сиби́ри и даже с Дальнего Востока.

Дом отдыха на острове существу́ет с 1924 года. Кто только не побывал в нем за это время! И редко кто из отдыхавших здесь не стремится попасть сюда снова.  Весной, как только начинают распределять путевки, не один металлург или горняк, строитель или речник просится именно на Кий-остров, где ему посчастливилось отдыхать однажды или о котором слышал от своих товарищей.
В светлых и уютных комнатах двух деревянных домов, где когда-то «спасались» отцы-экономы да отцы-казначеи, сейчас спальни отдыхающих. Недавно построена новая столовая, хорошо оборудованная. Ее помещение часто используется и как клуб. Впрочем, летом на острове нет особой необходимости в отдельных помещениях для культурно-массовой работы: все — и лекции, и вечера самодеятельности, и киносеансы, не говоря уже о танцах, здесь проводят на открытом воздухе.

Жаль, что этот остров мало еще используется как отличное место для отдыха трудящихся. При некоторых, не слишком уж больших затратах тут за лето могли бы побывать еще многие отдыхающие. Здесь имеется свое подсобное хозяйство, его можно расширить. Рядом — Белое море с его рыбными богатствами, что весьма немаловажно для улучшения питания отдыхающих.

***

И вот подошла пора, когда я должен был расстаться и с чудесным островком и с его словоохотливым «комендантом» А. Ф. Совершаевым.
Перебраться на материк оказалось не таким легким делом. К ночи на Белом море разыгрался настоящий шторм. При надлежащий дому отдыха моторобот с утра ушел за катером, застрявшим километрах в семидесяти отсюда, да так и не вернулся. Совершаев позвонил на Онежский лесокомбинат с просьбой прислать какое-нибудь судно.
Пароход пришел к восьми часам вечера и остановился с неветренной стороны, недалеко от скалистого берега. Но подойти к нему на лодке не было никакой возможности. В кромешной тьме, под завывание холодного ветра и рев моря, смутно белевшего где-то под нами, мы долго водили карманным фонариком влево и, надрывая голоса, кричали:
— В «Рога», в «Рога»!
«Рогами» называется пролив между двумя маленькими островками, расположенными примерно в километре от Кий-острова. Там было тише, и туда можно было подойти на лодке.
Наши сигналы наконец заметили. Минут через двадцать красный огонек парохода замигал где-то около «рогов».
Молоденькая девушка Нина Попова, приезжавшая сюда за расчетом (она летом работала официанткой в доме отдыха), оказавшийся на острове заведующий отделом культуры райисполкома и я сели в лодку. Мы тепло попрощались с Андреем Федоровичем, и лодка, подхваченная могучим пенным валом, нырнула во тьму.
Ее бросало из стороны в сторону, обдавало холодными брызгами, нос суденышка то вздымался вверх, то вдруг нырял куда-то в пропасть. Со свистом и грохотом накатывались на нас водяные валы. Каким далеким казался нам плывший во тьме красный огонек парохода!
Прошло пятнадцать, двадцать минут, но привыкнуть к этой дикой пляске на воде было трудно. Мы все время находились в каком-то оцепенении. Только лодочник оставался невозмутимым. Весла словно прикипели к его рукам. Ровными и сильными толчками двигал он наше суденышко вперед, стараясь все время держать его носом против волн.
Но вот стало как будто чуть-чуть потише. Мы подходили к «Рогам». В ночной темноте уже можно было различить очертания парохода.
Минут пять потребовалось нам на то, чтобы подойти вплотную к пароходу и подняться на палубу. Лодочник, несмотря на уговоры остаться и не уходить обратно на остров, попрощался с нами и в ту же секунду исчез где-то в бушующей мгле.
Громко застучал двигатель. Пароход развернулся и, грузно переваливаясь с правого борта на левый, взял курс на мелькавшие вдалеке огни Онеги. Позади нас мигали редкие огоньки Кий-острова.

На утро следующего дня поезд уносил меня в Архангельск.

 Кустов П.  По Беломорью: путевые записки // Нева. - 1961. - № 3. - С. 154 - 161