Одважды, много лет тому назад, в библиотеке Вологодского пединститута мне попалась тоненькая книжка стихов. Ее пожелтевшая от времени обложка была оформлена в характерной для двадцатых годов резкой графической манере. Называлась она «Налив».
Пропустив между пальцами ряд страниц, я наткнулся на стихотворение, которое
разом обожгло меня молодой, неперебродившей силой:
Аленка, Аленка,
Мальчишкой отпетым
Я выпил огонь
Твоих бешеных глаз.
Мне снится поныне
Сухменное лето,
Водой наговорной
Поившее нас! 

По «сказовости», по напеву чувствовалась в стихотворении школа двадцатых годов: тогда многие поэты увлекались редкостными словами и речениями, особенно из деревенского обихода. Но было здесь и свое — что-то задорное, искреннее, земное. Фамилию поэта Павла Кустова я иногда встречал на страницах областной газеты «Красный Север». Но мне было трудно предположить, что еще в 1930 году у него вышел этот сборник. Впрочем, такое случается нередко. Кто, к примеру, из читателей знает, что у известного советского лирика С. Щипачева первая книга «По курганам веков» появилась еще в1923 году? Кроме того, с выходом избранных стихотворений Павла Кустова становится яснее творческая эволюция этого поэта, своеобразие его пути в литературе. Между стихами из «Налива» и теми, что публиковались в нашей областной газете, была приметная разница: прошли годы, поэт во многом стал другим. Если раньше он спешил рассказать читателям о себе,о том, что именно он, деревенский парень, комсомолец, селькор, чувствует и переживает, то в послевоенном периоде своей лирики он как раз особенно скупо раскрывался, редко говорил о себе. Только по ранним, довоенным стихотворениям можно проследить отдельные вехи биографии П. Кустова. Так, в стихотворении «Дом отцовский» ему припомнилась старуха-мать и родной дом в селе Завальном, что недалеко от Усманн. Встреча с домом — лишь мечтание поэта. Медленно, как ото сна, он возвращается к действительности:
Уж на исходе лето. Я один
Под небом вологодским, синим-синим,
Гляжу на уходящих журавлей.
И, заглушая крики вожака,
Доносит ветер рокот молотилки,
Мир водворяя у меня в душе
И сердцу принося успокоенье.

Мы не знаем, что за буря была в душе поэта, но мы верим в успокоение, которое приносит ему вид осенней молотьбы, ритмика трудовых будней. И так постоянно: нахлынет ли грусть, зарядят ли проливные дожди, заметут ли метели — отзывчивость и тепло поэт находит у жителей села, занятых повседневными делами. «Мне особенно уютно среди мастеровых людей»,— замечает он в одном из стихотворений. Это чувство родства с «мастеровыми людьми», чувство «уютности», душевной устроенное  среди них особенно сильно проявляется в стихах П. Кустова, написанных в годы войны и в первые послевоенные годы. Все чаще и чаще поэт перевоплощается в своих героев, все чаще в его стихах слышатся голоса окружающих его людей. Помыслами Павла Кустова завладели сплавщики, поморы, лесорубы, колхозники, среди которых он жил, приехав после окончания университета в Вологодскую область. Здесь, конечно, большую роль сыграла новизна впечатлений, разнообразие характеров, колоритность всего
жизненного уклада, которые дал поэту и молодому журналисту Север. Именно вологодский север, а шире — Северо-Запад нашей страны — стал для Кустова второй родипой, о чем он пишет в краткой заметке
«О себе», предваряющей его «Стихотворения». Чувство благодарности к северянам, окружившим его теплом и заботой, на всегда вошло в его сердце. Об этом он
проникновенно рассказывает в стихотворении «Север»:
Кто скажет о поморах, что они
Слывут за нелюдимов искони,
Что очерствело сердце их, — не верьте!
Радушье, словно золото, храня,
Они как сына приняли меня
И чуть живого вырвали у смерти.

Поэт, выросший в деревне, рано познавший своеобразную поэзию деревенской жизни, быстро сжился со своими новыми земляками, с их заботами и делами.
Мне каждое дело — привычно и любо.
Задумчивый север — своя сторона.
«Своя сторона» обнаруживается у П. Кустова и в описании природы, и в бытовых зарисовках, и в характере людей, и в их говоре. Если в «Наливе» он нет-нет да и ввертывал редкое областническое речение, вроде «сухменного лета», то теперь явно стал избегать диалектизмов. Северный говор, окающая скороговорочка передается  им более выразительными художественными средствами. Вот, к примеру, как говорит в «Северной песне» девушка — сплавщица леса:
Парень из Вытегры —
Статный какой! —
Взял да с кормы
Помахал мне рукой.
Выпал из рук моих
Длинный багор.
Девоньки, бойтесь
Ребят-вытегор...

Простодушие девушки здесь выражается тонкой речевой характеристикой. Тютчев в одном из писем сказал: «Чтобы поэзия процветала, она должна иметь корпи в земле». Корни всего лучшего в творчестве Павла Кустова, бесспорно, уходят в вологодскую землю. Поэт подолгу живал на сплавных участках, в леспромхозах, немало ездил по северным рекам, бывал в самых отдаленных районах области. Работая журналистом в Череповце, он первый из вологодских поэтов описал строительство Череповецкого металлургического комбината. Не пыльные фрески монастырей, не своеобразная архитектура старинных посадов и пе пожелтевшие рукописные книги увлекают его, а дела современников, наша повседневность. Устами мастерового человека, талантливого плотника, он делится с читателем раздумьями о труде-творчестве. Мастер на все руки, плотник не раз дивил односельчан замысло ватой резьбой наличников и карнизов. Плотницкая работа пробудила в нем художника, и он почувствовал, что эти традиционные, стародавние узоры не могут выразить всей полноты его мироощущения.
Нет, говорил печально я себе,
Коньки твои — пустые побрякушки.
Ведь ни за что не выразить в резьбе
Лесного волхования кукушки.
Ведь как там ни искусны завитки.
Тепло живое не пройдет под ними.
А мир встает из-под твоей руки
И только дразнит красками своими.

Стремлеппе довести работу до совершенства, чтобы «дерево само заговорило», присуще не одному лишь плотнику из стихотворения «Резьбой украшен дом». Слово о своем ремесле, о труде, ставшем творче
ством, получают в большом цикле «Мастера» многие представители незаметных, но славных профессий: садовод, следопыт, капитан речного буксира, резчики покости, кружевницы, бондари. К сожалению, далеко не все стихотворения этого цикла можно призпать удачными. Подобные «лирические портреты» людей различных профессий в недавнее время имели широкое распространение в пашей поэзии.
Но, странное дело, все эти «портреты» были на одно лицо и разнились только фамилиями авторов да названиями стихотворений. Создавалось впечатление, что ты идешь длинным коридором, где вправо
и влево одинаковые двери, обитые серым дермантином, с табличками: «Лесовод», «Крановщик», «Инженер», «Учитель», «Агроном»... А что за этими дверями, тебе так и не удавалось узнать.
Почему так получалось? Да потому, что общей идее, общему замыслу поэты не находили конкретного, неповторимого воплощения. Общий замысел так и оставался расплывчатым, приблизительным общим замыслом, благим начинанием. Совсем иное видел Белинский, например, в «Казачьей колыбельной» Лермонтова. «Ее идея — мать,—писал он. — Но поэт умел дать индивидуальное значение этой общей идее: его мать — казачка, и потому содер жание ее колыбельной песни выражает собою особенности и оттенки казачьего быта». ¹
Гораздо большим уважением к трудящемуся человеку проникаешься у П. Кустова не тогда, когда он перечисляет представителей профессий и ремесел, существующих в северных районах, а когда попросту рассказывает о встречах с интересными людьми, находит «особенности иоттенки», характерные для жизни и быта
этих людей. В одном из таких стихотворений поэт признается, что любит маленькие сельские ветрянки (или, точнее сказать, ветряки),
Где, постаревший на покое,
Всего видавший на веку,
Скучает мельник и рукою
Сухую пробует муку.

Однако не так-то уж и скучает старый мельник, если случайный прохожий, зашедший сюда «не как помолец, а просто спичку попросить», замечает, что давно «горячий жернов просит ковки, но скоро ли дойдет рука, когда в мешки без остановки течет пшеничная мука». Молчаливый старик, живущий на отшибе, возбуждает добрые человеческие чувства и запоминается надолго. Жизненна и небольшая новелла «Я в город больше не вернусь», которую тем труднее пересказать, что паписана она от первого лица, от имени человека, который прибыл в деревню наьпосевную посланцем города и навсегда влюбился в разлинованные бороздами поля, окропленные и его жарким потом. Словпно мозаику из отдельных сценок, бытовых зарисовок, наблюдений, деталей, складывает много лет Павел Кустов красочный облик советского Севера. Но как мозаике обычно не хватает «третьего измерения», глубины, пространственности, так и его развернутой картине Севера не хватает объемности. Дело в том, что во многих стихотворениях П. Кустова мы чувствуем объект паблюдепия и самого наблюдателя, внимательного, пытливого, но не сливающегося душевно с тем жизненным явлением, которое он изображает. Еще в тридцатые годы поэт как-то замкнулся в себе. Его лирические порывы оказались скованными. Из многообразия чувств он охотнее всего выражает лишь чувства доб рой расположенности к людям и природе.
«Но поэзия есть сама действительность, — отмечает Белинский, — и потому она должна быть неумолима и беспощадна, где дело идет о том, что есть или что бывает». Сковывая себя, отделяя себя от предмета изображения, П. Кустов превращается подчас в созерцателя.
Шексна, Рыбинское море, Пошехонье, Белозерск, Вытегра, Кириллов — стали для него обжитыми местами; всюду поэт  с удовлетворением отмечает: «еще одна прибавилась примета движения вперед
у северян». Эти «приметы движения вперед», или «приметы нового», как мы любим говорить, стали для Кустова своеобразной самоцелью. Вот первый пассажирский автобус прошел по улицам глухого лесного
городка; девушка из-под Вологды вырастила виноград; разъезжает по полям и полевым станам агитфургон; в избе лесоруба па рояле играют Чайковского; открывается в селе детский сад; отрыт первый котлован на строительстве металлургического гиганта...
Это все действительно приметы нового, ростки нового в северном быту. Но фактография никогда не была поэзией. Старинное изречение гласит, что поэзия, выражая частное, говорит об общем. Это общее определяется эмоциональной и идейной глубиной стихотворения, дает возможность читателю испытать и понять то, что испытано и понято поэтом. Стихи, пронизанные пафосом современности, могут не иметь ни одной внешней «приметы» этой современности. Но в жизненном опыте художника, в его переживаниях и раздумьях читатели угадают свой собственный опыт и свои собственные переживания Такова, к примеру, почти вся поэзия Степана Щипачева. Поэту Павлу Кустову приятно было увидеть в лесном поселке автобус — эту деталь нового быта. Но ведь то же самое можно узнать и из краткой информации ведомственной газеты. От художника, столь преданного нашей сегодняшней действительности, каким является П. Кустов, ожидаешь осмысления этой действительности, ее, если можно так сказать, поэтического экстракта. У В. Г. Белинского есть одно интересное рассуждение о факте живой повседневности и об этом же факте, но уже ставшем явлением искусства, и в частности поэзии. Они отнюдь не тождественны, эти факты, не адекватны. Факт жизни и факт поэзии, пишет Белинский, так же относятся друг к другу, как «относится натуральная роза к поэтической розе», которая берет от натуральпой розы ее жизненную энергию, ее аромат, ее цвет. Без лиризма, без пристрастного отношения к жизненному факту трудно его превратить в факт поэтический, придать ему эмоциональпую глубину, трудно его сделать достоянием поэзии, которая бы заражала, увлекала, волновала многих.
Когда поэт позволяет себе лишь положительно приветствовать факты новой действительности, он, конечно, не сможет воссоздать в творчестве всего противоречивого, сложного, глубинного хода жизни.
Его картина будет лишена «третьего измерения», и одной из причин этого будет не только строго ограниченный отбор жизненных явлений, по и его душевная скованность, отстраненность.
Ф. Тютчев писал о природе, обращаясь к другу-поэту: «Не раз под оболочкой зримой ты самое ее узрел». То же самое относится н к жизни вообще. «Узреть» под зримой оболочкой «ее самое», понять
и почувствовать за внешними приметами ее жизненную силу, ее целеустремленное течение — задача, конечно, более сложная, чем рассказать об открытии районной сельскохозяйственной выставки. В стихотворении «Над простором болот...» девушки слышат по радио прогноз погоды. Вот, казалось бы, еще одна «примета движения вперед». Но не на ней сосредоточено внимание поэта, а на общей атмосфере радостного ожидания весны и веры в добрый урожай, который обещают колхозникам их поля, их труд. В стихотворении «Ветрянки» вообще отсутствуют такие приметы. Вместе с тем оно ярко
живописует старика-колхозника (ведь мельница-то у него общественная, колхозная!), неутомимо работающего на общее благо.
...Живя на Севере, особенно в сельской местности, трудно пе полюбить всем сердцем негромкую, неброскую красоту северной природы. И Павел Кустов любит природу по-своему: он славит грибное лето, урожайную осень, охотничью зиму и пору обновления всего живущего на земле — весну. «Да здравствует весна — большое половодье!» — восклицает поэт.
Однако, как бы художник ни любил природу, дела рук человеческих ему дороже во сто крат.
Что толку в безлюдном пейзаже?
Глядишь, его осень сотрет,
Следов не оставивши даже
От пышных июльских щедрот.
Но глянь на творения наши:
Не тронут их тлен и зима.
И все долговечней и краше
Особенной кладки дома...

Этот мотив обновления лица родной земли часто встречается у советских поэтов. Он выражает присущее нашим современникам стремление поставить стихийные силы природы на службу человеку, обществу, овладеть ее тайнами и богатствами.
Павел Кустов почти в каждом стихотворении, посвященном природе, не только «очеловечивает» ее, но и делает созвучной нашему сегодняшнему дню. Но опять-таки там, где поэт рассудочно вводит в стихи ту или иную деталь, «примету» современности, там стихотворение почти неизбежно оставляет привкус деланности, искусственности.
Разговор о «приметах времени» давно назрел в русской советской поэзии. Павел Кустов идет в общем ряду, в общем строю опытнейших советских поэтов, и просчеты его творческого кредо типичны для других его товарищей по перу. Немало стихотворных циклов у нас было посвящено «росткам будущего» в нашей действительности, но так как поэты зачастую прямолинейно и упрощенно подходят к своей задаче, то читатели, кроме пересказа фактов, уже известных им по газетам, ничего в этих циклах не видели. Часто за «приметами времени» скрывается созерцательный взгляд на жизнь, внутреннее «отклонение» поэта
от токов высокого напряжения, которыми насыщено время, наша эпоха.
Может ли быть преодолена эта созерцательность? Конечно, может. В поэзии Павла Кустова есть немало ярких, темпераментных стихов, которые созвучны мыслям и делам современников, которые могли родиться только из повседневного общения с простыми тружениками земли. Знаменательные слова сказаны П. Кустовым в стихотворении «Творчество»:
Огнеупор — поэта слово.
Бросай творенье хоть в очаг, —
Его добротная основа
Прокалена в семи печах.
«Добротная основа» творчества П. Кустова — это многие годы его жизни среди северян: колхозников и лесорубов, поморов и плотовщиков, охотников и сельских интеллигентов. Эта «добротная основа» ощущается в сокровенном знании северного быта, в демократизме, простоте и искренности его лучших стихотворений.
Она, постоянно обновляемая поездками на север, к землякам, еще не раз послужит поэту в его новых начинаниях, как служит созиданию, творчеству человека всякое прочное основание, как служит ему земля.

^1. В. Г.Белинский . Собр. соч. в трех томах. ОГИЗ, М., 1948, стр. 685
Павел К у с т о в . Стихотворения. ГИХЛ, М., 1956, стр. 27.

 Дементьев В. Добротная основа //Нева – 1960. – № 10. – С. 193-196